2. В поисках этнической идентификации

Около сорока лет тому назад специалист по средневековой Европе Фриц Саксл подметил: “Мы вряд ли сможем понять исторический период, если оставим без внимания присущие ему не научные - а я добавил бы и псевдонаучные представления, и предрассудки” (6). Сегодня на наших глазах происходит возникновение новых государственных образований, нуждающихся в собственной национальной истории. Однако, в силу длительного отсутствия национальной государственности и собственных научно-исторических традиций, формирование новых мифов в этих странах зачастую вытесняет объективный анализ реально протекающих в историческом времени процессов. Именно по этой причине, процитированное нами выше замечание Ф.Саксла, приобретает сегодня особый смысл и актуальность, как с точки зрения соблюдения сохранения объективности научно-методологического подхода, так и в контексте формирующегося сегодня нового дискурса историко-культурного пространства.

Действительно, вторая половина XX века ознаменовалась серьезными политическими потрясениями и изменениями, причем уже сейчас ясно, что возникшие в последние десятилетия этнополитические тенденции и предрассудки получили устойчивую теоретико-методологическую базу, ставшую для них вполне гарантированным условием для сохранения в будущем.

Все эти процессы, наряду с проблемами сугубо теоретического и методологического характера, создают весьма серьезные предпосылки как для этнонационализма, так и для этнической ксенофобии, чреватой межэтническими конфликтами, которые все более явственно начинают определять характер политических взаимоотношений в современном мире. (7) С другой стороны, нельзя не отметить и того, что деформация объективного развития исторического процесса, произведенная в интересах какой-либо одной этнической группы, чревато необратимыми потерями для всей системы исторических знаний, накопленных человечеством за весь период его развития.

С точки зрения научно-методологического осмысления этих процессов, проблема состоит в появлении в научно-исторической литературе идеализированных, крайне этноцентристских версий далекого прошлого, которые призваны воспевать предков как славных героев, внесших бесценный вклад в формирование человеческой культуры и цивилизации и облагородивших все другие народы. Эти версии вполне правомерно рассматривать в качестве современных мифов со всеми присущими этому жанру творчества, характеристиками.

В настоящее время, когда многие факты и их сложившаяся интерпретация в истории постсоветских стран пересматривается во имя “истины”, “объективности” и “исторической справедливости”, резонно задаться вопросом о том, может ли историческое сочинение вообще быть объективным? А если да, то до какой степени?..

В силу целого ряда причин вненаучного характера, квазинаучные по определению, изыскания многих современных исследователей в области национальной истории, по своим содержательным конструкциям и по характеру идеологического дискурса, вкладываемого в них, подпадают под определение мифотворчества. Или, как определял этот жанр “историко-культурного творчества” и “историко- и социально-политического конструирования” И.М.Дьяконов, “третичной” мифологии. (10) Как видно, ученый отличал этот вид “исторического промысла” от “первичной”, или архаической мифологии, которой традиционно занимаются специалисты в области фольклора. По этому определению, мифы могут создавать и сами ученые, что неизбежно приводит к распространению псевдонаучных теорий. К последним, можно отнести националистическую пропаганду, апеллирующую к науке, как к объективному оправданию произвольно конструируемых историко-политических моделей и концепций. (11)

Справедливости ради, следует признать, что было бы не совсем правильным относить “третичную” мифологию к исключительно сознательной лжи, поскольку ее непосредственные создатели, высокопоставленные заказчики и рядовые пользователи зачастую сами искренне верят в ее исключительную истинность. (12)

В приведенной характеристике метода “третичной мифологии” не до конца отрытым остается вопрос о том, насколько искренне верят в такие мифы сами их создатели? Исходя из объективного результата, к которому приводит подобное “переконструирование исторической материи”, можно с уверенностью сказать, что в подавляющем числе случаев вопрос можно ставить о сознательном “зомбировании” общественности.

Или, если использовать эфмеизм, то о квази- (пара-) научном явлении, которое, в терминах сегодняшнего дня, подпадает под определение “психотронной технологии”.

Хотя границы между этими “понятийными пространствами” остаются весьма зыбкими, все же имеются некоторые критерии, которые позволяют провести такие различия.

Во-первых, разными являются цели: если историк стремится найти историческую истину, то “исторический мифотворец” выстаивает исторические данные для достижения совершенно иных целей, связанных уже с иным, нежели собственно история, предметом - с современной этнополитикой, которая функционирует в ином, нежели собственно история, пространстве. “Изменить прошлое – не значит изменить только события; - подметил Х.Л.Борхес, - это значит зачеркнуть его последствия, которые должны иметь бесконечное продолжение. Говоря иными словами – это значит создать две всеобщих истории”. (14) Ближайшим следствием этой методики переинтерпретации прошлого, становится деформация всей системы исторических знаний их новой кодировки с тем, чтобы создать новое социально-историческое и политическое пространство, исторические истоки которого и логика их естественно-эволюционного развития становятся являются единственно возможным результатом в современных условиях.

Во-вторых, если историческое произведение имеет открытые границы и допускает внесение коррективов и изменений, в соответствии с новой исторической информацией, то миф выстраивает жесткую конструкцию, нетерпимую к критике и апеллирует исключительно к безусловной вере. И, наконец, в-третьих: “исторический мифотворец”, как правило, полностью игнорирует, выработанные в исторической, или в какой-либо иной науке, методы. Добиваясь от истории “нужного” для него сценария развития событий, он опирается на подходы, которые расположены за пределами традиционной науки с ее правилами и законами.

Когда-то Дж. Коул выделил среди них следующие:

1. крайний партикуляризм и
2. нежелание рассматривать сравнительные материалы;
3. приверженность одной узкой теме и
4. игнорирование более широкого контекста или родственных фактов;
5. упрощенный подход к историографии и
6. замалчивание или необоснованная дискредитация своих оппонентов;
7. полный отказ считаться с мнениями авторитетных ученых и
8. возведение на пьедестал лишь тех, чьи взгляды соответствуют настроениям “исторического мифотворца”;
9. убежденность в своем умении лучше ориентироваться в фактах древности, чем это могут сделать специалисты;
10. повышенная эмоциональность;
11. проявление псевдоэрудиции и нагромождение лавины фактов, сочетающееся с пренебрежением к их глубокому анализ;
12. выборочное цитирование с указанием всех степеней и регалий понравившихся авторов, хотя заслуги последних, как правило, связаны с совершенно иными областями знаний;
13. игнорирование предшественников и отсутствие даже попыток научной критики источников, и т.п.

Говоря иначе, этнополитический миф, миф “третьего уровня”, обслуживает совершенно конкретную современную задачу. В первую очередь, он играет инструментальную роль, будь-то территориальные претензии, требования политической автономии или стремление противодействовать культурной нивелировке и сохранить свое культурное наследие. Очевидно, что, в глазах немалой части современников, апелляция к древней государственности, облегчает борьбу за повышение политического статуса выдвинутой этнополитической идеи.

И, напротив, тем, кому, по ряду причин, не удается создать убедительную этно-историческую конструкцию, вести полемику в нужном для себя направлении оказывается неизмеримо труднее.

Во-вторых, этнополитический миф не признает разночтений и отвергает вероятность нескольких равнозначных гипотез; он основан на стереотипизации окружающей ученого/политика прошлой или нынешней действительности. Следовательно, в-третьих, этнополитический миф направленно коррелирует историческую действительность и прибегает к неправомерным (с научной точки зрения) обобщениям на основе второстепенных, спорадических и, зачастую, весьма неоднозначных фактов - именно в силу своей инструментальной роли. (16) Ведь действия “заказчиков” и “пользователей” политического мифа не могут удовлетворять научно-объективные исследования, посвященные интерпретации информации о древней истории, которые позволяют выдвигать несколько несходных гипотез для освещения одной и той же исторической проблемы.

Естественно, что никакая политика не может строиться на столь шатком основании. Практикующему политику, по определению, необходимо четкое и однозначное решение, которым его и соблазняют “ясным, как солнце, сообщением почтенной публике” (Фихте) об истинном и не терпящем иного подхода “движении исторической материи”.

Ведь только непротиворечивый миф, устанавливающий жесткие рамки “объективной и непоколебимой истины”, способен мобилизовать массы. Более ста лет тому назад это понял Жульен Сорель, который и сформулировал понятие политического мифа. По Сорелю, предназначение мифа заключается в отображении “инстинктов”, “ожиданий” и “страхов” национального движения или политической партии, в придании им некоей завершенности. С тех пор многие лидеры националистических движений, в том числе, германские нацисты, коммунно-большевики и идеологи иных авторитарных режимов, последовательно и вполне эффективно, использовали подобного рода мифы для легитимизации своих притязаний на власть. (17)

Современная политическая мифология призвана объяснять мир и определенным образом направлять действия “объекта своих действий” - населения своих стран. Тем самым она создает почву для возникновения символов и ритуалов, которые, в соответствующих социальных и политических обстоятельствах, приобретают для людей нормативно-канонизированное значение. Такой подход способствует расцвету иррационального, мистического восприятия истории, в соответствие с которым “новейшая форма воспринимает все предшествующие ступени как причину самой себя” (Маркс). Причем, “пользователи” этой фразы сознательно опускали ее завершение, в соответствие с которой, следовало: “…и в этом ее ограниченность”

В контексте сказанного можно отметить, что современная этнология дает внешнее описание казахов и характеризует их как достаточно целостное этническое образование. Что же касается национальной самоидентификации самого народа, нашедшей свое воплощение в некоем конституционном статусе современной казахской этнологии, то, в этой, собственно научной области, казахская национальная этнология находится пока еще на эмбриональном уровне и не готова дать теоретически оснащенную и объективно и методологически выверенную версию этногенеза казахов в контексте мировой истории. Тому немало причин как объективного, так и субъективного свойства.

Исходя из приведенных замечаний, связанных, как уже говорилось выше, с целым рядом причин субъективного и объективного свойства, ученые-этнологи, представляющие национальную историко-этнологическую школу, пока еще они не сумели выработать методики, основанной, одной стороны, на имманентных свойствах, признаках и характеристиках собственного народа и на достижениях современной мировой этнологической науки, с другой стороны.

Дополнительным субъективным фактором, накладывающим отпечаток на характер и способ подходов к указанной проблеме является и то, что, находясь внутри ситуации, ученый, независимо от собственного желания, объективно участвует в формировании внутригосударственной политики и идеологии. А ведь давно известно, что, кроме собственно научного, понятия “нация” или “народ” несут в своем содержании, еще и ярко выраженный политический смысл. Поэтому анализировать столь “капризную” и “взрывоопасную” материю, каковой является это понятие, представляется для исследователей не всегда безопасным.

Строго говоря, казахи, пока еще, не являются нацией в научном понимании этого термина. Об этом говорит не только прилагательное, которое используется этносом в качестве самоназвания (казактар – вольные, свободные или, даже, разбойники), но и территориальное разделение страны и народа, на жузы, выполняющее одновременно и роль внутриэтнической и административно-территориальной стратификации. Хотя, как показывает историческая практика, идентичности, приписываемые извне - экзонимы, которые охватывают более широкую общность, нежели первоначальная этническая группа, использующая для самоназвания – эндонима - определение (как правило, имя рода/племени), с течением времени вытесняют последние и начинают восприниматься самой этнической группой в качестве самоназвания. (18) В этом смысле, термин “казах”, который используют в качестве эндонима современные представители различных родоплеменных групп, представляются, с точки зрения этнологической науки, вполне обоснованным, приемлемым и корректным.

Поскольку среди исследователей в области истории этнографии, истории культуры и исторической этнолингвистики до сих пор нет определенного мнения относительно этнонима “казах”, остановимся на нем более подробно.

Как представляется, наиболее убедительную интерпретацию этого этнонима, дали казахстанские ученые-историки Юрий Зуев и Александр Кадырбаев. (19) По мнению этих авторов, термин “казак” восходит к тюркской лексической системе и впервые упоминается в тюркско-арабском словаре анонимного автора в 1245 году. Этот словарь был издан в Египте в период правления мамлюков – тюркской правящей династии, пришедшей к власти в результате военного переворота, осуществленного военной дружиной. Эти военные формирования рекрутировались из пленных рабов, в своем подавляющем большинстве, выходцев из Дешт-и-Кипчака (степной зоны Причерноморья и Центральной Азии).

Таким образом, можно с высокой долей определенности, утверждать, что исходным значением термина “казах” была классификация группы людей и тип их существования в системе социальной стратификации. Исходя из этой системы измерения, изгой, который переходит с места на место, добывая средства существования посредством оружия – это казак. Человек, который, в поисках лучшей доли, покидает привычную среду – казак. Разбойник с “Большой дороги” - тоже казак.

Исходя из приведенной первоначальной характеристики терминов “казак” и “казачество”, можно утверждать, что в своем исходном значении они применялись для обозначения отдельного индивидуума и/или социальной группы/страты, которые вели особый, отличный от традиционного, образ жизни. Говоря иначе, - для характеристики категории людей, которые, волею личной судьбы и субъективных обстоятельств, вышли за пределы своей родоплеменной группы, превратившись, в известном смысле, в “пассионариев” (Л.Н. Гумилев).

Между прочим, последний термин характеризует понятие, являющееся, по существу, смысловой калькой китайского понятия “людей длинной воли”.

Следуя принятой авторами исследования логике, можно также утверждать, что по своей семантической сущности, термин “казак” представляется не этнонимом, а соционимом. То есть, термином, выражающим не этническое, а социально-политическое состояние индивидуума и группы людей, ведущих вольный образ жизни и, соответственно, имеющих качественно иную систему ценностной ориентации, иной, нежели в традиционном обществе, хозяйственно-экономический, социально-политический и индивидуально-поведенческий уклад жизни.

Для обозначения образа жизни казака исторические и историко-этнографические источники употребляют специальные термины “казакование”, “казачество” имеющие в тюркских языках свой аналог – “казаклык”.

В своей подавляющей массе казаки вели весьма скромный (хотя отнюдь не пуританский), далекий от роскошеств, образ жизни. Об этом может свидетельствовать тюркское слово “казакане” - “по казацки”, что соответствует понятию “скромно”. Это относилось, прежде всего, к тому, что казаки, как правило, не имели недвижимости, не копили ценные вещи и обходились в своей повседневной жизни, простыми функциональными вещами, которые не представляли для других людей сколько-нибудь значительной ценности. Тоже относилось и к еде, и к одежде, которую рядовой казак употреблял (еду) и которой пользовался (одежда) в своей повседневной жизни. Одним словом, и пища, и предметы окружающего казака быта, и его одежда не отличались большим разнообразием или вычурностью и были весьма далеки от изысканности, которая в его глазах и для его сурового сердца, была куда менее предпочтительной, нежели простота и надежность.

Казаки в чрезвычайно редких и исключительных случаях бывали одиночками. Гораздо чаще (и, как правило) они объединялись в корпоративные группы. Иногда такая группа состояла из спасшегося бегством, незадачливого претендента на престол и его преданных сторонников – дружинников, которые были вынуждены искать спасения от репрессивных действий своих противников вдали от родных очагов. В иных случаях слово “казаки” обозначало группу кочевников-номадов, отделившихся от рода, к которому они принадлежали и находившимися с этим родом во враждебных отношениях. В этом смысле казаками были, по мнению авторов исследования по истории Казахстана С.Г. Кляшторного и Т.И. Султанова (21), кочевники, восставшие против Абу-л-Хайра и в 1459 году ушедшие из-под его власти в Семиречье, где они получили название “узбеки-казаки”.

На всем протяжении Пояса Великой Степи – в регионах Приуралья, Поволжья, в степной и предгорной зоне Северного Кавказа, степной зоны Украины и Крыма институт казачества занимал ведущее место. Следует, однако, заметить, что во всех этих регионах этот институт был основой не этнических, а социальных и хозяйственно-экономических процессов. То есть, в сформировавшихся здесь казацких общинах, в самоидентификации ее членов и в восприятие этих общин со стороны преобладали не этнические, а именно, социальные и хозяйственно-экономические признаки, воспринимаемые, прежде всего, в качестве вольницы. При этом этнический состав казачьих общин, занимавших территории этих регионов, становился все более и более сложносоставным. Поначалу субстратные и, соответственно, доминирующие позиции в этих общинах, занимали, так называемые, “татары”. Этим собирательным этнонимом до недавних пор называли все тюрко-язычные этнические группы в зоне, прилегающей к Поясу Великих степей евразийского континента от Саян и до венгерского Балатона.

Со временем казакующие “татары/тюрки” были заметно разбавлены славянами и северо-кавказскими племенами, также собирательно называемыми “черкасами” или “черкасцами” (черкесами).

Таким образом, можно сделать вывод о том, что институт казачества, по своему этническому составу, представляет собой тюркско-славянский (и, отчасти, северо-кавказский) этнический симбиоз.

В царствовании Ивана Грозного в составе русского воинства при осаде Казани и в Ливонской войне участвовали наемные казачьи дружины. Причем, в первом случае, имена предводителей десятитысячного казацкого отряда (25), которые “…яму, государю, под Казанью служили не за крестным целованьем” (26) были не вполне славянские, но, по большей части, тюркские. Что же касается выражения “служить не за крестным целованием”, то, в соответствии с лексикой тех времен, это означало, что они служили московскому царю не по присяге, а по найму или за добычу, и были, по своему этническому происхождению и чаще всего, либо тюрками, либо славяно-финоугорами, либо черкесами.

Очевидно, что новой генерации политиков младогосударственных образований очень недостает исторической респектабельности. В этом отношении считается мало престижным иметь короткую национальную историю, а потому и усилия штатных историков направлены на интенсивный поиск древних доказательств национальной славы. В этом направлении идет направленная работа по созиданию мифов о “национальной древности” так называемых титульных этносов.

На этот счет могут существовать различные тактические и противоречивые оговорки, но, в общем, именно в этом, сознательно деформированном принципе, в силу чего история превращается в служанку идеологии и ситуативных политических интересов состоит смысловой стержень, в очередной раз и скороспешно выпекаемых “исторических концепций” и рецепт по их употреблению.

В конечном счете, внутри региональная конкуренция исторических версий развития нынешних государств Центральной Азии, приводит к появлению неких специфически “национальных”, а вернее, этнических моделей истории.

В центрально-азиатских странах население, в своем большинстве, вообще не имеет сколько-нибудь связных представлений о том, что же такое их государство и демократия, и в чем ее функции. Так называемые “элиты”, в том числе “контрэлиты”, считают себя в этом отношении культуртрегерами, но, судя по всему, они сильно переоценивают степень своей компетенции, хотя и не признаются в этом никогда. Даже наедине с самими собой.

Можно принять как данность то очевидное обстоятельство, что социальная атмосфера в новообразованных странах Центральной Азии действительно отличается низким уровнем политической активности аграрного населения и фрустрационными настроениями, усиливающимися в городах. Первое - официально оценивается властями как достоинство и признак стабильности в обществе. Второе – указывает на существование потенциальных неприятностей для правителей. Отметим, что в этом отношении решение Казахстана о создании очередного эфемера – “чиновничьей столицы” или “столицы для чиновников” в Астане отражает неосознанное стремление режима удобным образом изолироваться от возможного контроля и, вполне объяснимо, так как демонстрирует определенный уровень, по крайней мере, субъективного прагматизма и инстинкта самосохранения у режима власти. Одной из смыслообразующих составляющих, побудивших власть пойти на смену столицы, А.Акишев называет то, что правящая группа Казахстана попыталась спрятать свои доходы на ниве “строительства нового символа государства”, проявив при этом свою вопиющую некомпетентность в функционально-технологическом и коммуникационном обустройстве этого, обладающего многоуровневой инфраструктурой, инженерингового проекта, свои аппаратные и “семейно-клановые” интриги, которые сама (причем, вполне искренне) считает внутренней политикой. Причем львиная доля энергии направляется на отнюдь не конструктивное по своей конечной сути, формирование нового сословия служилого класса – нео-аткаминеров, упивающихся своей близостью к верхним эшелонам власти

Повсеместно, компрадоры и обслуживающие их чиновничьи кланы или, как они себя (совершенно неоправданно – Р.Д.) называют, “элиты” или “олигархи”, склонны, сознательно или не совсем - самоотождествлять себя с государством, как таковым.

Поскольку демократические институты, даже при их формальном закреплении и провозглашении в конституциях всех новых стран Центральной Азии, остаются чисто прокламативными и номинальными, так называемый “народ” или, в понимании номенклатуры, управляемая и пассивная масса населения, совершенно лишена адекватных признаков гражданского общества. Она, эта биосоциальная масса, лишена и воспитанного или артикулировано выраженного “чувства территории”, в особенности, государственной территории.

В одних странах (в большей мере - в Казахстане), в других (в меньшей - в Узбекистане), образ государства виртуален, а правительство - отстранено от жизни, которая представляется (и является на самом деле) для подавляющего большинства населения Центральной Азии в форме самой примитивной борьбы за выживание. А, тем временем, само чиновничье государство коррумпируется по тем правилам, которые само для себя пишет, оставаясь совершенно бесконтрольным, способным на любые, даже на самые необдуманные, вопиюще-непрофессиональные и криминальные действия.

Поскольку, “как у всех порядочных людей”, в государствах Центральной Азии, по крайней мере, номинально числятся при деле все ветви власти. Но, при этом, они вовсе не независимы, а подконтрольны авторитарному лидеру в лице президента, который может управлять ими единолично, в соответствии со своими индивидуально выверенными понятиями-указами, которые имеют силу закона. Естественно, что он наделен единоличным правом, направлять и управлять критику в адрес исполнительской и законодательной ветвей власти. Его законодательные рекомендации являются законом “де-факто”, так как послушно принимаются парламентами. Самый яркой иллюстрацией тому служат “указы, имеющие силу закона”, которые так любит, ссылаясь при этом на инертность парламента, издавать президент РК, а также гипертрофированная роль в системах как законодательной, так и исполнительной власти президентских аппаратов.

К слову. Парламенты почти везде, даже в “Тянь-Шаньской Швейцарии” - в Киргизии (некогда это было наивной хрустальной мечтой президента – либерального академика А.Акаева), существуют для внешнего благообразия, для придания видимости нормальной легитимности косметического ремонта конституций и бесчисленным, часто противоречащим друг другу, законам, выпекаемым в структурах, приближенных к президенту, в частности, в президентской администрации. В соответствие с негласно установленной традицией, спикеры, как и акимы, назначаются президентом, который в сознании народа фактически персонифицируется с государством, являясь его единоличным гарантом и олицетворением известного определения о том, что “государство – это Я”.

Традиции обывательских представлений отождествлять своего лидера или “хозяина” именно с позитивными чертами государства символически “легитимизируют” народные представления о том, что лидер страны – это, одновременно, и единоличный собственник государства.

Этот венценосный “Хозяин” в затруднительный момент дистанциируется от действий правительства и парламента, что дает ему возможность осуществить показательную “порку” излишне засветившегося в глазах общественности чиновника, провести декоративную перестановку кадров.

Поскольку действующий президент, в едином лице, - и символ, и владелец, и собственник государства, он оказывается способным управлять избирательной системой и планировать результаты выборов, то и многие другие функции государства им, фактически, приватизированы и используются в личных целях. Правовая база государства - статьи конституции, указы, имеющие силу закона и ведомственные нормативные акты, а также отдельные извлечения, трактующие вопрос об оскорблении достоинства президента, составлены таким образом, что не оставляют места вообще какой-либо персональной критике. Фактически, они служат основой для запугивания и репрессий и на уровне практической политики, имеют функции не охраны гражданских прав, а надзора за всякого непозволительными суждениями и оценками о непоколебимом авторитете “Главного лица” государства. Периодически о неприкосновенности темы президента в критике населению напоминается либо посредством закрытия не лояльных власти газет и телеканалов и разорением их владельцев, либо посредством проведения превентивных показательных процессов, с последующим арестом неосторожных или “зарвавшихся” нарушителей этого закона.

Многие президенты младогосудрственных образований ННГ Центральной Азии, начали свой курс в независимость и авторитаризм не только с материальной “приватизации” и личного обогащения, но и с создания личных президентских гвардий и установки своих людей, в том числе родственников, в руководство спецслужбами. В принципе, как показало время, карательными органами стали также и судебные органы, налоговые службы, министерства по чрезвычайным обстоятельствам и даже пожарная охрана и избиркомы. В таких государствах любая их функция, потенциально или на деле, может быть применена, как функция принуждения, давления или даже репрессивного давления. Наиболее примечательное выражение действий этих новых “янычар” - устрашение и устранение возможных оппонентов существующему курсу и обеспечение режима личной власти президента и его клана. Рутинные разборки со слабой прослойкой представителей среднего бизнеса вообще не замечаются ни СМИ, ни обществом. Даже в Кыргызстане и Казахстане, некогда принимаемых на Западе как самые “демократические” из авторитарных государств региона, время иллюзий и относительного либерализма кануло в Лету. СМИ, зависящие от власти, прагматично закупленные близкими к власти людьми, либо - просто официозная пресса и ТВ, чаще всего, боятся затрагивать тему ответственности президентов за ситуацию в той или иной стране. По закону РК о СМИ собственник наделен правом контролировать их политику. Поэтому СМИ, по большей части, проправительственные.

У значительной части исторически автохтонного или “коренного (титульного) населения” (во всех случаях критерии и общий смысл этого термина - очень болезненная тема) в государствах Центральной Азии историко-культурная и этническая самоидентификация произошла по ряду параметров. Восстановление, создание или актуализация некоторых культурных и мировоззренческих ориентиров, которые, являлись действительно традиционными, были оттеснены советскими ценностями, из официально существующей, в бытовую сферу, как неприемлемые. Столь же негативные оценки эти историко-культурные традиции получили и во время обретения государственного суверенитета. Иные же традиции и историко-культурные нормы, удовлетворяющие новые власти, поскольку они придавали принципам ее государственного управления историческую и традиционную легитимность были реставрированы и, отныне, превратились в этнокультурные нормы. Это своего рода квазитрадиции или симуляция исторически и реально существующей этнокультурной традиции, на самом деле, отражают стремление властей волюнтаристским образом создавать для себя приемлемые этнические характеристики и признаки населения, и предоставляют ей возможность контролировать и управлять этнокультурной и мировоззренческой ситуацией в государстве. Официально реактуализированные квази-традиции оцениваются и поощряются в качестве истинно традиционных, то есть, имеющих долгую историю, и теперь, по инициативе властей, “возрожденных”. Среди традиционных качеств, актуализированных в последнее время, особенно характерно усиление трайбалистских и клановых отношений, произошедшее в результате “регенерации” средневековых, а в Казахстане - родоплеменных, регионально-административных отношений, наиболее отчетливо проявляющих себя во внутренних взаимоотношениях представителей властных структур. На словах они признаются вредными, но фактически легализованы во всех ННГ ЦА без исключения, поскольку поддерживают удобную для режимов среду жестко иерархаизированной круговой поруки. Показательным, для этих новых тенденций стало то, что в новейший период истории этих стран произошла латентно практиковавшаяся и в советское время, традиция т.н. “междинастийных браков”. Начало возрождения этой традиции положил, расторгнутый через короткое время, брак дочери президента Казахстана с сыном президента Киргизии. Рядовыми обывателями, как в скрытой, так и в официальной форме, эта традиция воспринимается как возрождение старого института союзов, основанных на кровно-семейном родстве.

Клановость и семейственность с самого начала пронизала все сферы - начиная с этатизма и патернациализма в структурах власти и заканчивая сферой мелкого бизнеса.

Все перечисленные признаки деградации казахского аула, стали причиной вымывается из них населения, которое сокращается быстрыми темпами, молодежь люмпенизируется и, не находя себе иного применения, вливается в городскую криминальную сферу

Совершенно бесспорно, что территория ННГ ЦА издревле была интегрирована в более широкий геополитический ареал историко-культурный дискурс и служила ареной сложных, имеющих широкий территориальный охват и глубокую историю, этнокультурных процессов в “Большой” Центральной Азии.

Таким образом, те этносы региона, которым повезло, что некогда союзные республики СССР носили их имена, могут претендовать и претендуют на существование у них неких древних предков, а их этнические амбиции могут быть вполне удовлетворены представлениями о том, что они в значительной мере являются прямыми наследниками древних традиций. Вместе с тем, из-за отсутствия взвешенных, научно обоснованных историко-культурных исследований, они предпочитают пользоваться новой мифологией, основанной на крайне низком уровне исторического образования, усугубленном узостью этно-регионального самоощущения и на не презентабельных вкусовых предпочтениях власти.

Апелляция к исторической специфике получила выражение в установлении в регионе режимов авторитарного правления и быстрой регенерации тоталитаризма. У каждой страны центрально-азиатского региона есть своя модель, но по целому ряду признаков они типологически схожи. Функции президентских советов, как правило, гипертрофированны, марионеточные парламенты - управляемы, судебная система и силовые структуры находятся в прямой зависимости от президента, избирательные органы полностью контролируются режимами, руководители местных органов управления назначаются сверху. Практикуется политика семейственной подборки сотрудников аппарата по принципу личной преданности и “профилактические” кадровые ротации во властных структурах. Кроме того, в Узбекистане, Туркменистане и Казахстане лидеры стран с самого начала независимости пытаются опираться также на симбиоз традиционной и, активно создаваемой и пропагандируемой системы харизматической легитимности.

В ННГ Центральной Азии, как и в средние века, предпочитают “имперскую” или “героическую” модели, либо их сочетание. Так, к примеру, президента Узбекистана называют потомком создателя огромной империи – Тамерлана. Для этого создаются приемлемые “генеалогии”: президента Казахстана объявляют потомком батыра Карасая, воевавшего, согласно легенде, с джунгарами и официально провозглашенного борцом за “государственную независимость” Казахстана. Недавно в Туркменистане появилась книга “Рухнаме”, где Туркменбаши представлен, ни больше ни меньше, как потомок Александра Македонского, оставившего о себе память физического свойства какой-то женщине из древнего Мерва в 4 веке до н.э....

В контексте этих “новаций” властей сегодня стали популярны апелляции к прецедентам ханской, эмирской и т.п. власти и соответствующая символическая и знаковая атрибутика. Создаются и “свои” сокровищницы: недавно было предложено древние археологические изделия из золота и серебра, найденные археологами за 150 лет

в разных районах Казахстана, сконцентрировать в одном месте.

Предложены безальтернативные варианты: алматинская резиденция президента РК; его астанинская резиденция; специальный музей в Астане...

Вообще, быть потомком всего лишь батыра может показаться не слишком престижным. Властям, которые осознают себя выше закона и тем более, такой науки, как история, в сложившихся условиях, превращенной в “перевернутую наизнанку политику”, хочется (и можется) гораздо большего.

Во время последних театрализованных (ритуальных) “выборов” президента в Казахстане в телевизионном интервью в программе “Герой без галстука”, правящий президент, не мудрствуя лукаво, сказал буквально следующее. “В аулах меня считают “падшой” (падишахом ) и стараются ко мне прикоснуться”. (В прежние времена, так старались получить “баракат” - благодать от суфийских святых-аулие и пиров. Похоже, существование такой традиции президенту не было неприятным, - комментирует это величаво-простодушное признание А. Акишев.).

В Казахстане некая демонстративная маргинальность семьи президента по отношению к двум ведущим в республике религиям получила примечательное выражение. И проявляется это не в некоем “просвещенном” экуменизме, а в гораздо более вульгарной форме. Супруга действующего президента провозгласила себя последовательницей “системы” народного целителя некоего Порфирия Иванова, так называемой, системы “Детка”, имеющей все признаки языческой религии и довольно примитивную и эклектичную натурфилософскую терминологию. Суть этой системы – если говорить о ней в общих чертах - заключается в том, что, вместо того, чтобы принимать лекарства, нужно обливаться холодной водой из речки, регулярно поститься, и произносить некие шаманские заклинания.

Между прочим, прозетилизм пропагандируемого учения уже начинает проявляться. Причем, на самых высших этажах существующих в стране и в регионе властных структур. Так, первая леди Кыргызстана рассказала в интервью, что она так же, как и г-жа Назарбаева, любит обливаться холодной водой....

Между прочим, о результатах экспериментов такой панацеи - не на морских свинках, а на служащих охраны президента было рассказано первой леди страны на государственной программе ТВ с присущим ей прямодушием.

Но постичь безбрежную глубину мысли доктора медицинских наук и ведущего общественного деятеля Казахстана – Сары Алпысовны Назарбаевой дано далеко не всем…

А, тем временем, место на реке, где обливалась водой сама Первая леди, с новообращенными “мюридами” новой “религии” воспринимается теперь как святое. Деревья в таких местах повязаны прозелитами нового религиозного течения ритуальными ленточками...

По легенде об Аскаре Акаеве, запущенной в прессу дочерью президента Кыргызстана, он - не только талантливый физик, профессор-мугалим, но и прямой потомок некоего киргизского хана.

Значительно более последовательно мифологизирована генеалогия президента Узбекистана. Как убедительно доказали новейшие археологические, исторические и генеалогические разыскания, И. Каримов имеет отношение и к таджикам и к узбекам и, одновременно, восходит к роду Тамерлана, т.е. является потомственным тимуридом! В Музее Тимура изречения эмира Тимура дублируются извлечениями из выступлений Каримова (и/или наоборот?).

Что же касается западной страны региона – Туркменистана, то там культ Туркменбаши С. Ниязова приобрел характер совершенно особенный. В некотором роде он представляет собой крайнюю (и идеальную) форму того направления социально-иерархического развития, о которой втайне должны бы мечтать остальные лидера региона. Сторонние же наблюдатели комментируют возникшую в стране ситуацию в качестве некоего социально политического курьеза и исторического анахронизма, выходящего за пределы здравого смысла. По этой причине они полагают, что возникшее положение не требует каких-либо комментариев.

Как представляется, подобная интерпретация феномена Туркменбаши характеризует весьма поверхностный и сторонний взгляд на возникшую проблему.

Сказанное, позволяет хотя бы вскользь рассмотреть феномен “нео-восточного деспотизма” в контексте сложного переплетения квази-национальных традиций, модернизированных комунно-большевистской психологией и приправленных сказочным богатством туркменских недр, непримиримым трайболизмом и своеобразием геополитической позиции страны…

Ситуация, при которой портреты Туркменбаши значительно превосходят по своему количеством число туркмен, когда либо родившихся на земле, на которых он предстает то в образе жгучего излучающего энергию, брюнета, то в образе седовласого и мудрого старца, его же портрет на национальной валюте – манате, являет собой механизм фронтального и глубоко эшелонизированного проникновения в социальное, онтологическое, диахронное и синхронное пространство, в котором осуществляет себя туркменский этнос. Если попытаться рассмотреть феномен стяжения времени и пространства туркменского национального космоса с семантико-семиотических позиций, то тотальное (любимое слово К.Макса) всепроникновение образа Туркменбаши имеет своей истинной целью подсознательную перекодировку субстанциональных признаков этого космоса в сознании туркменского социума, сдвигая его центр в направлении адресной персонификацией.

В известном смысле события в Туркмении развиваются по сценарию романа Г. Г. Маркеса “Осень патриарха”, где народные массы обращаются к своему кумиру с единственным пожеланием: “Живите тысячу лет, чтобы рассказать нашим потомкам как счастливо мы жили…”.

Похоже, после всех пикантных подробностей дворцовой жизни и при расшифровке рецептов “разогрева” туркменской экономики, Туркменбаши станет для международного политического бомонда тем самым “нерукопожатным”, “слабым звеном” и через короткое время уйдет в политическое небытие.

Так заканчивается эра тиранов и пробивается к активной жизни новая генерация национальных политиков, которые будут строить свою страну уже по совершенно другим, принятым в западном мире, цивилизованным образцам и меркам

Легитимность всех лидеров современной Средней Азии конституционно сомнительна, но это не отражается на их стратегических планах государственного строительства, которые рассчитываются не на один десяток. Публикация этих эпохальных проектов в СМИ имеют одну, весьма немаловажную задачу, состоящую в том, чтобы приучить сознание населения к мысли о том, что действующие президенты лет намереваются править своими странами еще долгие годы.

Очевидно, что штатные политические технологи вынуждены строить пропаганду харизмы своих суверенов старым способом, основываясь на мифах, которые в глазах общества должны снизить значение недостатка конституционной демократической легитимности. Аудитория, на которую направлена такая пропаганда, - малограмотное сельское население, находящееся в состоянии социальной и экономической комы. Что же касается национальной интеллигенции, то эти слои общества, как считается, наделены также и традиционной ментальностью или, по крайней мере, умеют ее успешно имитировать. Идеология такого “строительства” державы, с акцентом на харизматичность - сама по себе основывается на литературно-фольклорной трактовке специфических характеристик этнической идентичности “титульных этносов” ННГ ЦА и демонстративной ностальгии по “чистому источнику народного волеизъявления” (местный вариант российского почвенничества).

Авторитарные методы правления и дрейф к тоталитаризму являются точным подтверждением отсутствия необходимого опыта и реальной программы самостоятельного управления государствами. Безусловным свидетельством отсутствия у нынешних официальных идеологов, является весь нехитрый арсенал применяемых “методик”, основывающихся на бесчисленных бенефисов президентов, смахивающие на балаганы лицедеев, изображающих глупых, или не совсем, царей и купцов.

Трагикомичность возникшей ситуации усиливается тем обстоятельством, что в правящих элитах началось плохо скрываемое генеалогическое соперничество.

Свободны в своих генеалогических сублимациях выскочки из, все более расширяющихся периферийных и маргинальных зон государства и культуры: невесть откуда взявшиеся в одночасье гадалки, экстрасенсы, новые дервиши, придворные поэты и художники, т.н. “культисты” и “оккультисты”. Некоторые из них тоже провозглашают свою родословную от ханов, пророков, халифов, богов и т.п. Однако, в их случае, все эти генеалогические наращения остаются на уровне декоративных украшений и не подтверждаются, равно как и не отрицаются, поскольку не несут в своем содержании политическую составляющую - в возникшей системе координат подтверждение истинности и чистоты родословной является приоритетом “элиты”.

Лицедеям от политики не пристало ассоциироваться с люмпен-маргиналами, и они, чаще всего, в качестве наказания, отлучают их из гарема власти, либо держат в его предбаннике. И напрасно, поскольку в соответствие с законами жанра, при дворе должны быть и мадригальные поэты, и колдуны, и шуты-дивана. А на базарах и площадях - маскарабозы.

Восточные правители во все времена любили лесть, панегирики и дифирамбы. Что же касается критики, то ее здесь рассматривает, если не как удел нищих и безумных шутов, то, по меньшей мере, как государственный заговор, смута. Именно по этой причине, для того, чтобы вступить в сонм дворцовых панегиристов в Центральной Азии выстраиваются очереди.

Представляется вполне естественным, что официальные власти, уже начали бороться с “нетрадиционными”, “дивиантными” явлениями, нарушающими установленные ими правила игры. Как это не парадоксально выглядит с позиций обновляющегося мира, это явление сигнализирует о том, что “турбулентные потоки” квази-традиционализма затягивают ННГ ЦА в болото нового/старого Средневековья.

Весьма характерно, что трайбалистские и генеалогические комплексы (и импульсы) применяются также и по отношению русскоязычными представителями так называемой “оппозиции”, а вернее умеренными и ситуативными критиками политики власти. Такая “оппозиция”, если она вообще существует, обычно декоративна, во всех случаях слабо структурирована, и не имеет четко ориентированных программ. Знаковым признаком всех подобных партий, движений, фондов и т.п. является повсеместно афишируемая любовь к культуре, природе и окружающей среде, особенно в связи с “разработанными” интеллигенцией, широко известными и популярными в СМИ темами, направленными на всякого рода протесты. К примеру, на вяло артикулированные протесты против использования космодрома Байконура, ядерных полигонов, против гибели Арала, трансгрессий озера Иссык-Куль, против мусорных и радиоактивных свалок и т.п. По-видимому, это объясняется тем, что затрагиваемые темы более доступны, эмоциональны и легко эксплуатируются фрондирующими группами в целях саморекламы.

Но самое главное их значение состоит в том, что они отвлекают протестные настроения населения от решения ключевых проблем социально-политического и экономического обустройства в данной стране.

Известно, что ННГ ЦА и их население отличаются той или иной степенью “русификации” и интегрированности в сферу русской, а, следовательно, в известной степени, советской культуры, преобразовавшей или оттеснившей локальные традиции на периферию, либо сосуществующей параллельно с ними. К примеру, общность с русской культурой для Северного и Восточного Казахстана, имеет более чем 250-летнюю историю. Регионы Южного Казахстана, Семиречья и Северной Киргизии приобрели современную этническую картину в результате симбиоза местного населения, в том числе т.н. сартов - потомков древних земледельцев и торговцев региона, не имеющих прямого отношения к кочевым казахам и кыргызам и переселенцев из России и Восточного Туркестана. В Узбекистане за годы советской власти произошло директивное “обузбечивание” неузбекского, в особенности, ираноязычного населения, т.н. “таджиков”.

К слову, этникон “таджики” имеет, очевидно, искусственное, происхождение и сложился в советскую эпоху с целью предотвращения консолидации тюркских народов региона в единую политическую нацию, о которой грезили в 20-30-е годы, разгромленные Советами, младотюрки из кадетской партии региона - “Алаш-Орда”.

В ННГ ЦА большинство людей ориентируются на отличающиеся от пропагандируемого образа представления о “традиционных” ценностях нации и иные культурные и религиозные предпочтения, а не на те, что им навязываются, а также – на иные векторы комплиментарности в этнокультурной сфере, нередко про-российские или про-западные. Они предпочитают не столько интегрироваться в “западную” или “восточную” системы ценностей, сколько жить в качестве законопослушных, защищенных законом и социальными гарантиями, гражданами в своем государстве, которое ориентировано хотя бы на разумную меру суверенитета личности, а не на один лишь, пусть даже “избранный Богом” или президентом, народ или на элитарную группу, узурпировавшую все преимущества суверенитета. Это, кстати, один из элементарных и доступных для понимания рядовыми гражданами, принцип демократии и общественного порядка.

В контексте сказанного возникает отнюдь не риторический вопрос, на который в сложившейся ситуации невозможно получить убедительного ответа: насколько ценность быть самим собой, а не тем, кем тебя заставляют быть, соответствует общечеловеческим идеалам и чувству собственного достоинства персонального человека?..

В определенном отношении можно утверждать, что население таких стран региона как Казахстан и Кыргызстан, если рассматривать их в самом общем плане и в общецивилизационном аспекте, не столько многонационально, сколько бинационально. Оно ориентировано на две группы, в самом общесм предствлении структурированные по бинарному принципу:

1) на “автохтонов” - на “локальные”, “коренные” этнические;

2) на “русофонов” - на “интернациональные”, прорусские, ценности.

К слову, здесь присутствуют все признаки апартеида – раздельного сосуществования этнокультурных массивов. По это причине нельзя исключать того, что в обозримой перспективе, развитие процессов по этому сценарию может определять параметры государственного и мировоззренческого развития в Казахстане и Киргизии.

Однако одними лишь, перечисленными выше, признаками, возможные направления политико-правового и социо-культурного развития центрально-азиатского региона не исчерпываются. Одновременно с ними, существует мощный потенциал и для иных сценариев развития.

За последние 200 лет, в ННГ ЦА, у так называемых “титульных этносов” сохранялся своеобразный “народный (бытовой) ислам”. Говоря об этом явлении в самом общем смысле, можно отметить, что он был представлен в виде мистических - суфийских, по своему содержанию, бытовых, обрядовых, поведенческих и ценностных предпочтений.

Эта, адаптированная к местным реалиям, версия официального ислама, в каждой стране по-разному и в разной степени, была тесно переплетена с традиционными, по большей части, генетически языческими и шаманистскими обычаями, проявляющимися, по преимуществу, в некоторых усеченных формах обрядовой деятельности и суевериях.

Главной причиной лояльного отношения российских властей к этой версии ислама состояла в том, что она, в противовесом “жестким” и слабо управляемым колониальными властями, локальным толкам ислама, была готова к открытому диалогу с властями. За образец были взяты лояльные России волжские татары.

Сегодня роль ислама во всем мире начинает заметно усиливаться. В особенности, в области политической составляющей этой конфессии. Именно поэтому возрастает цена миссионерской деятельности, как необходимой компоненте при экспансии ислама на традиционно “канонические” для него территории стран центрально-азиатского региона национальная идеология которых находится пока еще в эмбриональном состоянии.

В то же время, по мнению многих экспертов, уровень религиозности населения в Ошской и Джалал-Абадской областях Кыргызстана и во всей Ферганской долине, разделенной между Узбекистаном, Кыргызстаном и Таджикистаном - в Намангане, в Худженте, в Сырдарьинском регионе Казахстана, где в советское время существовали, и продолжают существовать по сей день, этнические “анклавы” традиционно достаточно высок. Впрочем и все остальные компоненты, составляющие остов общественно-политического устройства социума, в этих зонах центрально-азиатского суб-региона (уровень внутригрупповой, этнической и религиозной солидарности) всегда были значительно более значимыми, нежели в других территориальных зонах Центральной Азии. Хотя внешне, и до поры до времени, не проявлялся.

На структурирование аморфных форм местного ислама нацелена политика стран, в которых фундаментальный ислам трансформируется в ислам политический.

Надо ли быть особо прозорливым, чтобы высказывать предположение о том, что последний по времени проект п