"Правосознание, доросшее лишь до внешней легальности, остается незрелым правосознанием. В самом деле, долгая и постоянная дрессура, идущая из поколения в поколение, может приучить душу к сознательному соблюдению законной формы и законного предела в поступках. Явная и тайная кража станет исключением, и цветок плодового дерева, растущего у большой дороги, будет спокойно превращаться в зрелый плод, задевающий прохожего; не станет самоуправства, сознательное нарушение прав будет редкостью; граждане будут еженедельно советоваться обо всем с собственным годовым адвокатом и постоянно, с особым удовлетворением от законности своего поведения, тягаться друг с другом в интеллигентном, равном и справедливом суде; забудется эпоха мелких взяток и крупных хищений, и люди перестанут видеть особое удовольство в безнаказанном правонарушении; наконец, обязанность, частная и публичная, станет обычною формою жизни. И за всем этим, внешне блестящим, правопорядком может укрыться правосознание озлобленного раба" (И. Ильин. О сущности правосознания).

Земная история похожа на муки человека, страдающего бессонницей. И так ляжет, и так повернется, и так подушку взобьет - все не то. Ищут и ищут народы наилучшие способы соединения свободы со справедливостью и равенством, но никак не находят. Точнее, находят, но рано или поздно то свободы становится меньше, то справедливости.

Такая мышеловка часто срабатывает. И особенно быстро там, где недоразвиты или функционируют в уродливом режиме правовые средства защиты интересов человека. Там, где человек, не обладающий высоким социальным статусом (по советской терминологии - "простой человек"), живет в системе постоянных унижений и не видит способов защитить свое достоинство.

Россия привыкла к системе патернализма. К системе, которая лишает людей свободы, но зато избавляет от необходимости самим брать на себя ответственность, самим защищать свои права. И вот в одночасье (по историческим, конечно, меркам) народ ощутил свое "сиротство". Закономерно поэтому, что общественное мнение начало воспринимать недавнее прошлое едва ли не как "золотой век". Вот, например, какие цифры были получены при опросах ВЦИОМ в декабре 2000-го - январе 2001 г.

Но от свободы ли бегут люди? На этот вопрос следует ответить отрицательно. Люди бегут от состояния недосвободы. Такое состояние губительнее для социума, чем даже холопство, относительное преимущество которого в том, что оно хотя бы обладает определенностью и, значит, оставляет надежду на освобождение.

В чем же тут дело? В том, что люди путают освобождение со свободой. Освобождение - это лишь первая, может быть, самая легкая ступень к свободе. Но оно не есть еще сама свобода. Точнее, это не свобода в ее высшем проявлении, о которой говорили философы (И. Кант, И. Фихте, Б. Вышеславцев и др.). Для людей ее ценность состоит в том, что она непосредственно связана с категорией личного достоинства. Как говорил тот же Е. Трубецкой в разгар первой русской революции (1906 г.), "в обществе утвердился взгляд, что такою ценностью, ради которой стоит жить и умереть, является свобода. Чем объясняется такая высокая ее оценка? Прежде всего, как бы ни была велика ценность свободы, ясно, что сама по себе она не может быть последнею, окончательною целью нашего существования. Ее ценность не в ней самой, а в человеке, для которого она предназначена служить орудием. Мы не могли бы ценить свободы, если бы мы не уважали человека, если бы мы не признавали в нем существа, достойного свободы".

Такая свобода, которой мы на самом деле еще ни разу не видели, не есть выбор, скажем, между "украсть или не украсть", "брать взятку или нет" и т.п. Высшая свобода есть такое состояние, когда человек ощущает свое неприкосновенное достоинство, обладает арсеналом средств его защиты, а потому способен ценить достоинство других. Освобождение как низшая форма свободы способно лишь на короткое время зажечь, воодушевить. Но после "революционных танцев на площади" люди расходятся по своим домам, где их ждут совершенно новые проблемы, принесенные освобождением. Вот тогда-то они с тоской и начинают вспоминать "плен Египетский", где были равны в рабстве.

В любой стране отношения человека с государством строятся как отношения с "большим государством" и как с "маленьким". Проявления первых - это законы, официальные заявления руководителей, выборы в органы власти, темпы роста (или падения) ВВП, состояние армии, государственные атрибуты, внешняя политика и т.п. То есть все то, что нас касается всех вместе. "Маленькое" же государство (жилищно-коммунальные службы, учреждения образования и здравоохранения, собес, милиция, всевозможные инспекции и проч. и проч.) затрагивает нас повседневно и потому гораздо сильнее влияет на наше гражданское самоощущение. В отношениях с "маленьким государством" достоинство человека подвергается наибольшим испытаниям. В первую очередь именно здесь теряется доверие к совокупной власти и рождаются чувства беззащитности и безысходности. А потому именно здесь находятся истоки других мощных чувств - негативного восприятия свободы, как якобы противоречащей справедливости, стремления видеть в верховной власти неумолимую силу и целиком отдаться этой силе, слиться с нею, ожидая получить от нее желанную защиту.

Скорее всего, именно с такими процессами и с их восприятием народным сознанием связана одна интересная закономерность в российской истории. Великий русский реформатор Александр II Освободитель падает жертвой террориста. Другой император, Николай II, давший в 1906 году России фактически ее первую конституцию, теряет трон, а затем мученически погибает. Никиту Хрущева свергает просталинская номенклатура. Наконец, из ослабевших рук Михаила Горбачева власть перехватывает другой реформатор, Борис Ельцин. Но и его самого, несмотря на легитимный уход, можно считать жертвой (Ельцин заплатил подорванным здоровьем и отвернувшимся от него общественным мнением).

Что это? Неблагодарность непросвещенного народа? Его инстинктивная нелюбовь к либерализаторам? Почему именно Петр Великий (а для многих Иван Грозный и Сталин) у нас считается чуть ли не эталоном политической воли, но никак не Александр II? Может быть, потому, что с именами первых связано слово "империя"? Если все так, то Россия обречена - на вечную несвободу, казнокрадство, холопство, бюрократический гнет.

Однако думаю, что это не так. Секрет неудач освободительных реформ в том, что они не несут с собой появления хотя бы на йоту больше уважения к человеку, хотя бы сигналов о таком стремлении. Между прочим, какая потребность первой проявляется в расторможенном алкоголем сознании нашего человека? Потребность в уважении ("Ты меня уважаешь?" - совсем не риторический вопрос).

Драма и порок российских реформ, в том числе реформации 90-х годов ХХ века, состоит даже не в том, что освобождение было относительным, неполным, опутанным косной бюрократией, а в том, что реформы так и не несли главного - действительной свободы. В том, что прошлые и нынешние реформаторы пренебрегали теми, ради кого вроде бы и начинались реформы, - людьми. Общество оказывалось и нынче является лишь объектом, но никак не субъектом реформ.

Часто путают патернализм с социальными обязательствами государства. Однако отказ от патернализма не означает перехода к "спартанской системе" - пренебрежения слабыми, теми, кто "бесполезен" для экономики. Отказ от патернализма означает отказ от взгляда на людей как на чернь, плебс, быдло и т.д. и т.п. Но, как ни странно и ни грустно, именно так смотрели на народ не только реформаторы-государственники, но и реформаторы-освободители.

Вот в этом и состоит основное противоречие нашей действительности: с одной стороны, необходимость либеральных реформ, с другой - тоска чиновничества по иерархически устроенной государственности и возрождение патерналистских ожиданий в обществе.

И кажется, нынешние безыдейные прагматики и "политтехнологи" нашли способ разрешения такого противоречия. Раз уж никуда от реформ не деться, проводить их будем, но в таком темпе и в таком объеме, чтобы, не дай Бог, никого не напугать, чтобы не разрушить "консолидацию" общества, не оттолкнуть ни тех, ни этих. И не надо "идеологизировать" реформы. Еще один "политтехнологический" прием - отождествление властью себя как "народной" с намеком на прошлую власть как "антинародную". Отсюда фразы типа "мы с народом", где сама лингвистическая конструкция предполагает противопоставление. Кому? Либеральной интеллигенции, бизнесменам? Наверное. Во всяком случае положение российского бизнеса сегодня таково, что ему все время дают понять: "Вы, конечно, все мерзавцы, думаете только о своей прибыли. Но мы понимаем, что без вас будет опять дефицит. Поэтому мы дадим вам некоторую свободу, но вы не наши". Что касается либеральной интеллигенции, то и ей дают понять (хотя бы на примере НТВ): критика власти есть деятельность антигос ударственная, антипатриотическая.

Надо сказать, что такие "технологии" приносят успех. И, возможно, какие-то институциональные и функциональные изменения будут успешно осуществлены. Но, во-первых, реформы под таким соусом не могут быть полными и цельными. А во-вторых (и это главное), цивилизационный рывок России так и не состоится. Его может обеспечить лишь общество, в котором раскрепощена творческая энергия. Значит, общество, основанное на идеях свободы, личного достоинства, солидарности.

Мировоззренческий вектор и методология реформ - не "лирика", как считают технократы, а основа развития. Атмосфера - мощнейший фактор экономики. И если атмосфера приглашения к патернализму сохранится; если частная собственность по-прежнему будет восприниматься как неизбежное зло; если образ власти останется образом некоего священнодействия, закрытого для непосвященных; если учебники истории останутся пропитанными советскими мифами - и о самом советском строе, и о досоветском периоде, никакие реформы не дадут результата, который от них ожидается, ибо они не изменят главного - "сознания озлобленного раба".

Я не отношу себя к тем, кто, как Нафанаил из Евангелия, говорит: "Из Назарета может ли быть что доброе?", то есть заведомо отказывает Путину в возможности идти по правильному пути. И хотя нынешняя атмосфера не вызывает у меня радости, я пока не потерял надежды на перемену мировоззренческого вектора власти. Пока у нее еще есть выбор, а вместе с нею у России.

Если Россия выбирает "безопасность", а именно эта категория становится все более популярной и начинает определять образ страны, ее ценностные ориентиры, значит, мы постепенно будем превращаться в военный лагерь и подчинять жизнь законам этого лагеря. Это, конечно, вполне инструментальная цель. "Враги" всегда объединяют. Только надо понимать, что такая цель не пригодна для развития, что при таком выборе мы просто возвращаемся в исходное состояние. Да и хватит ли на этот раз у государства ресурсов, а у граждан желания влиться в армию труда, чтобы обеспечить мобилизационную экономику?

Если Россия выбирает "СВОБОДУ", то, разумеется, будет обеспечена и безопасность. Но лишь как обычная функция любого государства. Главное же - страна обретет, впервые за всю свою историю, такое устройство жизни, при котором и патриотизм не надо будет воспитывать, тем более делать его политической профессией, ибо он станет органическим чувством гордости за свою страну, возведшую достоинство человека на высшую ступень; и творческая энергия людей преобразит не только экономику, но и взаимоотношения между людьми; и внешняя политика обоснуется на твердом фундаменте моральной правоты, когда Россия не будет оправдываться за те или иные свои действия, а станет образцом для подражания.

Стратегия выбора свободы имеет вполне практические и многообразные проявления. Но они становятся видны только тогда, когда это именно стратегия, а не средство поддержания имиджа. В любой сфере можно найти подходы, принципы, правила, которые сегодня кажутся привычными, но которые приспособлены лишь для патерналистской системы координат. Стоит, однако, посмотреть на них иными глазами, и мы поймем не только причину их неэффективности, но, главное, их бесперспективность для формирования иного общества, иного его духа, к которому мы все время неосознанно стремимся, - духа солидарности, доверия и достоинства. Приведу лишь некоторые примеры.

А общий надзор прокуратуры? Ведь он активно консервирует патернализм. Государство как бы говорит гражданам: "Не надо обращаться в суд за защитой, за вас это сделает прокурор". Но, жалуясь в прокуратуру, мы остаемся просителями. Приходя же в суд, мы оказываемся вровень с "сильными мира сего", в том числе с самим государством. Никакой другой способ из всех существующих не дает легальной возможности "простому человеку" защитить свою свободу и свое достоинство. Иное дело, что при нынешнем состоянии судебной власти, при нынешнем, по сути советском, правосознании многих судей сделать это трудно. Но речь идет о векторе развития.

Или безопасность дорожного движения. Сегодня сотрудники ДПС обеспечивают главным образом безопасность водителей. Но зачем? каждый из них стихийно действует по "модели самоуправления": осознает, что он - владелец источника повышенной опасности. Именно это осознание, а вовсе не присутствие сотрудника ДПС позволяет водителям выстраивать тактику безопасного движения (наблюдения показывают, что, если рядом нет милиционера, водители все равно в своей массе действуют на основе минимальных требований Правил дорожного движения). Поэтому репрессивные меры здесь по большому счету безрезультатны. А вот пешеходы - наименее защищенная часть участников дорожного движения. Там, где во взаимодействие вступают водитель и пешеход, возникает "модель воинская", где диктует свои условия тот, кто "старше по званию" (в данном случае, кто обладает агрегатом мощностью в десятки лошадиных сил). Так почему бы присутствие сотрудников ДПС на улице не свести в основном к защите пешеходов от водителей (контроль за проездом пешеходных переходов, парковкой вблизи остановок муниципального транспорта, за скоростью вблизи школ, в местах сосредоточения пешеходов, патрулирование на время начала и окончания занятий в школах и т.п.)? Тогда люди впервые ощутят, что деятельность государства в лице традиционно одного из самых суровых органов имеет не карательное, а защитное направление...

Подобных примеров привычности, требующей переосмысления, можно приводить десятками. Мы просто не задумываемся, в силу инертности, что живем в мире юридических норм, многие из которых стимулируют в нас дух патернализма, а не самодеятельности. Дух подданного, а не гражданина. Дух вечно обязанного государству, а не его содержателя. На изменение такой традиции и должна быть направлена стратегия российского преображения.

Завершая, я хочу вновь обратиться к Ивану Ильину, сказавшему совершенно правильные слова: "Никакая правовая и политическая реформа не может сама по себе переделать психику человека, привыкшего пассивно покоряться и скрежетать, и не знающего, что истинное самоуправление вырастает только из глубины свободной и уважающей себя воли. Мотивы, по которым человек соблюдает право, не только не безразличны, но заключают в себе самый корень правосознания; и если эти мотивы таковы, что попирают и унижают свободу духа и лишают человека уважения к себе, то правосознание оказывается разлагающимся в самой глубине своей. Слепая покорность велению из страха и корысти ставит человека на уровень животного, не способного к праву и лишенного правосознания".