Геополитический ландшафт

Геоструктура грядущего века
Уткин А. И.

По мнению американского политолога Ч. Краутхаммера, “наиболее поразительной чертой мира после холодной войны стала его однополярность... С грядущими поколениями, возможно, и появятся великие державы, равные Соединенным Штатам. Но не сейчас. Не в эти десятилетия. Мы переживаем момент однополярности”(1). Сказывается воздействие стратегических факторов: глобального могущества американской экономики, несравнимой ни с кем военной мощи, разветвленной системы спутникового и прочего слежения за миром, масштабной программы экономической помощи и приема специалистов, господства в мировой науке, воспитания мировой элиты в американских университетах; культурного влияния Голливуда и в целом американского образа жизни на весь мир. “Очевидной реальностью, — пишет вице-президент Брукингского института Р. Хаас, — является то, что Соединенные Штаты — самая могущественная страна в неравном себе окружении”(2).

Отсюда решимость США применить силу в Ираке и Югославии, демонстрация силы в Тайваньском проливе, расширение Североатлантического союза, свержение прежних и водворение желательных Вашингтону правительств на Гаити и в Панаме, вмешательство в Сомали и Руанде, навязанное решение боснийской проблемы, активизация посредничества в арабо-израильском и североирландском конфликтах, распространение своих интересов на основные мировые регионы, выделение враждебных государств с их последующим преследованием, вплоть до постоянного силового наказания (Ирак), экономического эмбарго (Куба), открытого давления (Иран, Северная Корея, Ливия). США постарались подчинить механизм ООН своим стратегическим интересам, осуществить контроль над Персидским заливом, лидерство в мировой финансовой политике, главенство в самом большом — Североатлантическом военном союзе, установить почти монополию в производстве и экспорте вооружений.

Насколько долго продлится наступающий “американский век”? Гегемония может быть долговременной — по мнению американца Д. Уилкинсона, “однополярность является внутренне стабильной и может продлиться десятилетия. Однополюсная конфигурация обладает внутренними саморегулирующими факторами”(3). В однополюсном мире быстрее решаются возникающие конфликты, он внутренне эффективнее менее централизованных систем.

Вторая мощная волна — слияние национальных экономик в единую, общемировую — глобализация рынка, растущая взаимозависимость на основе коммуникационного сближения, планетарной научной революции, межнациональных социальных движений, новых видов транспорта, телекоммуникационных технологий, интернационального образования. “Национальные правительства начинают делить власть — политическую, социальную, военную (как основу суверенности) — с кругами бизнеса, международными организациями, множеством групп граждан”(4). Транснациональные корпорации и неправительственные организации отныне будут легко пересекать национальные границы и осуществлять власть над населением менее развитых стран, поскольку “ни национальные правительства, ни локальные власти не смогут собственными силами справиться с проблемами, порожденными растущей взаимозависимостью”(5). В глобализации видится источник грядущего процветания, умиротворения, единых для всех правил, путь выживания, поднятия жизненного уровня, социальной стабильности, политической значимости. Не будет стимула для прежних методов подчинения соседних государств, возникнет подлинно единая международная система, ценящая прежде всего технологические новшества, позитивные перемены(6). Центром усилий в XXI веке станут образование, развитие инфраструктуры, занятие конкурентоспособных позиций на мировом рынке информатики, микроэлектроники, биотехнологии, телекоммуникаций, космической техники, компьютеров — привнесения новаций, модернизация как константа национальной жизни.

Глобализация приведет к консолидации мира. После 2000 года произойдет (как утверждают американские теоретики Дж. Модельски и У. Томпсон) “реконфигурация союза демократий вокруг твердого ядра — Соединенных Штатов и Европейского союза. Это ядро будет расширяться посредством увеличения членства в НАТО и роста численности ЕС, принятия России в “семерку”, включения в Организацию экономического сотрудничества и развития Мексики, Польши и Южной Кореи... Другие регионы, прежде, чем присоединиться, должны будут пройти определенный путь... Партнерство США — ЕС будет главным основанием мирового порядка в XXI веке”(7). Вследствие глобализации в 2000—2026 годах наступит фаза ускоренного роста. Наряду с общим улучшением образовательной системы этот рост убедит большинство стран, что их национальным интересам лучше будет служить сотрудничество с уже действующей международной системой, а не изоляция от нее или попытка сокрушить эту систему. После эпохи турбулентности в 2050—2080 годах глобализация завершит общемировую консолидацию до уровня мировой федерализации, которая захватит и XXII столетие.

Третья волна перемен обрушится на человечество вследствие ослабления дисциплинированных игроков на международной арене — суверенных государств, чей суверенитет в грядущие десятилетия будет жестоко подорван самодовлеющими транснациональными корпорациями, неправительственными организациями, самоорганизующимися этническими группами, сепаратизмом регионов, мафиозными структурами. “В текущий период, — пишет Дж. Розенау, — возникает новая форма анархии ввиду ослабления прежней центральной власти, интенсификации транснациональных отношений, уменьшения значимости межнациональных барьеров и укрепления всего, что гибко минует государственные границы”(8).

По определению И. Фергюсона и Р. Мансбаха, “государство-территория было продуктом уникальных сочетаний исторических условий. Эти условия исчезают. Современные тенденции подрывают государство и систему государств... Политика поисков идентичности становится центральным фокусом глобальной политики”(9). Этот процесс крайне болезнен. Сокрушая старый порядок, он встречает трудности на пути строительства нового порядка. Видя отступающее государство, гражданин теряет четкое представление о лояльности. Как пишет С. Стрейндж, “в мире многосторонней, претерпевшей диффузию власти наше собственное сознание является нашим единственным компасом"(10). Воинственное групповое самоутверждение грозит погрузить мир в хаос.

“Хаотическое поведение субъектов мировой политики вовсе не является случайным поведением... В дальнейшем процессы станут неуправляемыми... Тогда следует ожидать воцарения хаоса на протяжении нескольких десятилетий”"(11). Хаосу будут содействовать подрыв авторитета международных организаций, распространение оружия массового поражения и поток обычных вооружений, расширение военных блоков без согласия соседей этих блоков, формирование центров международного терроризма и организованной преступности, утверждение принципа самоопределения меньшинств. Этому же будут способствовать экономическое неравенство, неуправляемый рост населения, феноменальные технологические перемены, религиозный фундаментализм, национализм и расизм, ухудшение экономического положения на фоне миграционных процессов, крах жизненно важных экологических систем, истощение природных ресурсов, приоритет местного самоуправления, религиозное самоутверждение, этническая нетерпимость, профессиональная гордость. Городские банды, криминальные структуры могут заместить сугубо национально-государственные структуры.

Хаосу содействует и расползание по миру огромного количества автоматического стрелкового оружия, тысяч ручных ракетных комплексов типа “Стингер” и САМ-7, невиданных объемов взрывчатых веществ, более ста миллионов наземных мин. Еще более опасно распространение средств массового поражения — химического, биологического, ядерного и — как вершина хаоса — ядерный терроризм. Попадание его в руки террористических групп и “государств-париев” чревато дестабилизацией международного сообщества до состояния необратимого хаоса. Существующие институты в XXI веке не выдержат революционных перемен(12).

Четвертый сокрушитель современной мировой системы — крах прежнего мировидения и лояльности после окончания битвы идеологий. “Холодная война была конфликтом двух крайних версий прогрессивизма — социализма и неоклассического капитализма, — пишет японец Э. Сакакибара. — Крах социализма и окончание холодной войны избавили мир от гражданский войны между двумя версиями прогрессивизма, заслонившими подлинно фундаментальный вопрос о сосуществовании различных цивилизаций”(13). Окончание идеологического противостояния привело “в начале третьего тысячелетия к кризису идентичности. Во все возрастающей степени наша психика и даже материальные потребности начинают требовать усложненной самоидентификации”(14). В 90-е годы начался массовый исход к этнически-трайбалистскому началу как основе и к религиозно-цивилизационному единству как новому универсуму.

Вырвавшиеся демоны собственного исторического опыта, религиозных воззрений, ментальных кодов, языков, воспоминаний об униженной гордости остановили благодушие глобалистов. Учитывая наличие у каждой из цивилизаций аутентичного морально-психологического основания и собственных экономических, политических и военных требований, ожидать мира и спокойствия — вершина стратегической наивности (американские футурологи А. и X. Тоффлер)(15). В XXI веке произойдет переориентация групповых лояльностей и массовой идентичности, что сокрушит современное государство, трансформирует процессы демократизации в политику самоидентификации и в конечном счете приведет к вытеснению прежде ограниченных межгосударственных войн в ничем не ограниченные этнические конфликты. Уже сейчас не так много стран, чьи граждане готовы отдать жизни за свое государство, но, увы, растет число тех, кто готов пожертвовать жизнью за этнически-религиозную идентичность.

Вперед выходит призрак предсказанного С. Хантингтоном столкновения цивилизаций: “Фундаментальным источником конфликтов в возникающем новом мире будет не идеология и не экономика. Величайшей разделяющей человечество основой будет культура. Нации-государства останутся наиболее мощными действующими лицами в мировых делах, но основные конфликты в мировой политике будут происходить между нациями и группами наций различных цивилизаций. Столкновение цивилизаций будет доминировать в мировой политике. Культурные разделительные линии цивилизаций станут фронтовыми линиями будущего”(16). Война за “югославское наследство” показала, что может случиться при ускоренной и одобряемой извне перемене идентичности. Нечто гораздо более значимое может произойти в случае утверждения своей цивилизационной идентичности огромного Китая. А если по этому же пути пойдут ядерная Индия и миллиардный мусульманский мир, то возникнет “противостояние Джихада и Мак-Уорлда” (Б. Барбер). (17)

Возрождение старой этнической и трайбалистской памяти перевернет систему международных отношений, изменит убеждения огромных масс и, соответственно, направленность их международно значимой деятельности. На международной арене появится множество новых этнически-цивилизационно особых государств — до нескольких тысяч в новом тысячелетии. И этот процесс “порождает насильственные беспорядки и человеческие страдания в беспрецедентном масштабе”(18).

Пятая сокрушительная сила, вырывающаяся на поверхность в XXI веке, острая реакция на жесточайшую зависимость громадного большинства человечества от трех центров экономического развития — Северной Америки, Западной Европы и Восточной Азии. Члены ОЭСР ориентируются на доход в 30 тысяч долларов на душу населения в год, в то время как жизненный уровень 85 процентов населения Земли не достигает 3 тысяч долларов в год. И эта пропасть не уменьшается, а увеличивается. “Мир вовсе не вступает, — пишет редактор журнала “Нэшнл интерест” М. Линд, — в эру гармоничной глобальной взаимозависимости и подлинной либеральной демократии. Глобальная конкуренция подстегнет геоэкономическое соревнование, включающее в себя менее богатые, но значительные в военном смысле страны, такие как Россия, Китай и Индия”(19). Запад не отдаст своих привилегированных позиций. Французский дипломат Ж.-М. Гуэнно предвидит наступление “нового имперского века, где сила и влияние будут принадлежать обществам и организациям с развитыми технологическими и информационными возможностями”(20). Ожидается, что особенно острый период начнется после 2015—2020 годов.

Технологический обмен, культурное сотрудничество и военная взаимопомощь осуществляются преимущественно внутри довольно узкой сферы Северной Атлантики и Восточной Азии — более 90 процентов прямых иностранных инвестиций не покидают круг развитых стран. “Мировая экономика концентрируется всего лишь в нескольких ключевых странах”(21). Прочие регионы оказываются в зоне спорадической опеки либо тотального забвения. Мир не смирится с постулатом заведомого неравенства, результатом которого, по мнению И. Валлерстайна, может быть глобальный экономический коллапс(22). Такая парадигма может быть определена как “сосуществование двух миров”, богатого — развитого и бедного — развивающегося. Так или иначе речь идет о Западе и не-Западе(23). Равенства “половин” не предвидится — слишком могуч Запад, слишком разъединены бедные страны — они хуже вооружены, экономически слабы, политически не солидарны, здесь отсутствуют воля и организация. При этом линия водораздела между богатыми и бедными в Латинской Америке и в Восточной Азии местами весьма размыта. Незападный мир (куда входит и Россия) слишком сложен, чтобы быть введенным — хотя бы для теоретической ясности — в одни скобки.

По всей вероятности, резко обострится противостояние богатства и бедности и внутри государств — “между городскими элитами и бедняками из гетто, фавел и развалин. Высокообразованные и связанные в гиперпространстве, говорящие на одном языке о технологии, торговле, профессиях, ведущие примерно одинаковый образ жизни будут иметь между собой гораздо больше общего, чем с бедняками собственной страны, бесконечно иными по психологии, навыкам и материальному благосостоянию”(24). Циклические кризисы больше всего скажутся на поставщиках сырья и дешевой рабочей силы. Неизбежна миграция бедного населения. “Зоны демографически высокого давления в Азии, — отмечает индийский специалист Г. Канвал, — будут порождать движение в зоны низкого демографического давления в Америке и Австралии; даже самые суровые иммиграционные законы не остановят это движение, что неизбежно вызовет применение силы”(25). В условиях истощения ресурсов развитые страны постараются овладеть контролем над стратегически важным сырьем, что неизбежно обострит противоречия богатых и бедных.

Распространение оружия массового уничтожения делает ситуацию взрывоопасной. В Индии пишут (не без трепета), что “в третьем мире существуют опасения по поводу возможности новой экономической холодной войны между индустриальным Севером, руководимым США, и развивающимися странами Юга”(26). Речь всерьез идет о выходе за пределы “холодной войны”. “Одним из вероятных сценариев, — замечает С. Кауфман из Совета национальной безопасности США, — может быть инициируемая экономическим неравенством Севера и Юга война с массовыми потерями”(27).

Препятствия на пути пяти факторов

Однополюсная гегемония страшна имперским всевластием одной страны, склонностью к силовому диктату и доминированию абсолютного меньшинства над абсолютным большинством, которое ощущает безальтернативность будущего, историческую обреченность, опасение потерять историческое наследие. К этому следует добавить появление новых форм эксплуатации, господство компрадорских кругов. На. пороге XXI века новая стратегическая концепция НАТО предполагает “военные операции в нестабильных регионах” за пределами прежней зоны ответственности. “Новоприобретенная склонность НАТО к интервенционизму за пределами прежней сферы действия, — пишет индийский политолог, — вызывает опасения не только в России, но также в Индии и Китае, она оказывает очевидный дестабилизирующий эффект на возникающий “новый мировой порядок”. Односторонние действия США и их союзников в Ираке и Югославии могут ускорить формирование невоенного треугольника Индия— Китай—Россия и даже “стратегического треугольника””(28).

Китай, Россия, Британия и Франция ощущают тщетность попыток выхода на глобальный уровень. Переход к многополярному миру за счет подъема Европейского союза и Китая может оказаться долгим. Согласятся ли гордые державы на диктат сильнейшего? Сомнения испытывают сами американцы. Директор департамента России, Украины и Евразии в Совете национальной безопасности США С. Кауфман полагает, что “война реальна как результат американских действий по достижению более прочной гегемонии, либо как вызов американским позициям со стороны находящихся на подъеме государств”(29).

Второй фактор — глобализация мирового информационного поля и мирового рынка, основанная на экономическом доминировании чемпионов экономического развития, не устраивает (как фиксация несправедливого статус-кво) большинство мирового населения. Единство далее социально и цивилизационно близких величин отнюдь не гарантировано. Как пишут Дж. Модельски и У. Томпсон, “возможность создания глобальной организации вокруг ядра США—ЕС имеет черты реальности, но сказывается и возможность ожесточения в грядущем столетии интенсивной борьбы за лидерство”(30). При этом основанное на глобализации мировой экономики экономическое всевластие лидеров развития не так-то просто проявить в политико-военной сфере: "Представление о том, что экономическая мощь неизбежно порождает геополитическое влияние, является материалистической иллюзией”, — пишет Ч. Краутхаммер(31).

Третьему фактору — разрушительному хаосу в международных делах противостоят три силы: суверенные государства, военно-политические блоки, международные организации (прежде всего Организация Объединенных Наций). Можно не сомневаться, что приходу подобной вакханалии будет поставлен серьезный заслон. В реальности можно не сомневаться, что будут сформированы и организационно закреплены правила, запрещающие передачу высоких технологий в сомнительные руки, для “предотвращения вооружения и для обороны от носителей насилия”(32). Будет выработана стратегия, созданы соответствующие международные контрольные органы. Организация Объединенных Наций постарается избавиться от громоздкого аппарата, стать гибкой, быстродействующей и эффективной. Агентство ООН по обычным вооружениям займется контролем за перемещением потоков оружия. Особое внимание будет обращено на информационное поле — дезинтеграция Югославии “началась с войны средств массовой информации, оркестрованных заинтересованными сторонами”(33). Задача на XXI век — остановить заангажированность могущественных средств массовой информации.

Главному источнику мирового хаоса — ослаблению отдельных государственных механизмов, а также интенсификации трайбалистских, религиозных и этнических конфликтов, криминализации жизни, увеличению потока беженцев, крушению основ цивилизованной жизни — будет противопоставлена стратегия укрепления значимости мирового общественного мнения и согласованных полицейских операций. Исторической предопределенности хаоса не существует. Несмотря на бурный поток конфликтов на протяжении завершающегося века, мир не погрузился в хаотическое безвременье, в безусловное отрицание всех правил на международной арене. Трудно анализировать возможные пути в будущее, исходя лишь из мировой непредсказуемой враждебности. Существуют иные, более оптимистические глобальные тенденции.

Обеспокоенных перспективой межцивилизационных столкновений успокаивает уже цитировавшийся японский исследователь Сакакибара: “Цивилизации действительно поднимаются вверх, а потом начинают терять влияние. Они часто сталкиваются друг с другом, но, что более важно, они взаимодействуют и сосуществуют между собой на протяжении почти всей истории”(34). Кроме того, следует иметь в виду: на протяжении трех с половиной столетий международная система держится на суверенности отдельных государств. Почему же эта суверенность должна в определении своей судьбы без боя уступить место цивилизациям? Тот же Хантингтон считает возможным более жесткое и четкое определение национальных интересов, которое способно приостановить сползание к межцивилизационному конфликту: “Без чувства национальной идентичности американцы не смогут определить свои национальные интересы, в результате чего субнациональные коммерческие интересы и транснациональные и вненациональные этнические интересы будут доминировать во внешней политике”(35). Национальная идентичность способна затормозить цивилизационное самоутверждение.

Что касается противостояние бедных и богатых, то Т. Фридмен, скажем, видит надежду для “брутализированных и оставленных позади народов в глобализации, позволяющей индивидуумам, корпорациям и нациям-государствам догонять быстрее те группы населения, где производство экономичнее”(36). В то же время серьезные исследователи называют выражение подобных надежд в адрес бедных стран простой “риторикой надежды”, оторванной от земной реальности.

“Возможности гипотетического будущего, — размышляет И. Валлерстайн, — многообразны. Самые различные силы воздействуют на траекторию разворачивающихся процессов. И все же мы можем определить наиболее реальный ход событий”(37). Экстраполяция вышеприведенных тенденций создает четыре основных возможных сценария будущего. Первый определяется всемогуществом Соединенных Штатов, продлеваемым в наступающем веке на несколько десятилетий. Второй сценарий исходит из появления у Соединенных Штатов глобально значимых конкурентов в лице поднимающегося Китая или Европейского союза, что переводит однополюсный мир в биполярный. В качестве третьего сценария предстает схема многополярного мира, в котором собственной зоной влияния окружены такие страны, как КНР, Германия, Россия, Индия. Четвертый сценарий мирового развития предполагает параллельное сосуществование шести или семи цивилизаций, утверждающих себя в качестве самостоятельных центров мирового развития.

Около 1500 года трем этим условиям соответствовала Португалия, полустолетием позже — Испания, примерно в 1620-м — Нидерланды, затем Франция в 1690 и 1810 годах, Британия в 1815—1890-х, после двух мировых и “холодной войны” — США. На любом историческом фоне Соединенные Штаты выглядят самым впечатляющим образом: “Мощь глобального масштаба включает в себя флот двенадцати тяжелых авианосцев, ядерное оружие, атакующие подводные лодки наряду со спутниками в космосе и несравненные силы быстрого развертывания. Американская экономика осуществила в 80—90-х годах модернизацию, сделавшую бремя военных расходов менее ощутимым, несмотря на увеличение доли американских военных бюджетов в общемировых расходах. Соединенные Штаты лидируют в критически важном секторе информационной индустрии”(38).

Может ли единственная сверхдержава, не нуждающаяся в критической степени в помощи, ресурсах, технологии, рынках, вооруженных силах других стран, не воспользоваться предоставленной историей возможностью? Едва ли. “Соединенные Штаты сознательно встанут на путь империалистической политики, направленной на глобальную гегемонию. Они [США] умножат усилия, выделяя все более растущую долю ресурсов на амбициозные интервенции в мировом масштабе”(39). Умелая мобилизация американских ресурсов и ослабление потенциальных противников в состоянии обеспечить США положение лидирующей державы мира как минимум на 20 лет в будущем. Дальнейшее будет зависеть от степени жертвенности их населения, умения руководства, степени противодействия внешнего мира.

Китай нуждается в феноменально прибыльном рынке Америки, в американских инвестициях, в американских технологиях. Он в определенной степени уязвим в отношении соблюдения гражданских прав, и его принятие в мировое сообщество в значительной мере зависит от благожелательности Америки. Даже наиболее энергичные сторонники самоутверждения Китая сомневаются в возможности превзойти западный мир, действуя против его лидера. Вашингтон может также рассчитывать, что к власти в Пекине придет более прозападная (скажем, “шанхайская”) группа политиков, принципиально отрицающая путь конфронтации. Россия нуждается в помощи международных финансовых организаций, западных инвестициях, допуске на американский рынок, технологическом обновлении, соблюдении стратегического баланса, поддержке на отдельных региональных направлениях, в сдерживании расширения НАТО. После семидесятилетней изоляции только очень необычный поворот событий в Москве мог бы реализовать отчетливую антизападную мобилизацию. Пока Россия ценит благожелательность США и не готова одним махом испортить отношения с лидером Запада, за возможность улучшения связей с которым она отдала так много.

Существуют внутри- и внегосударственные группы, выступающие против распространения наркотиков, терроризма, геноцида, преступлений против человечности и т. д. Эти группы оказывают давление на правительство США с целью активизации внешней политики, расширения зоны действия американских стандартов, воздействия на законодательство иных стран с целью изменения их законодательных норм, законов, конституций, правил поведения в соответствии с американскими стандартами(40). Нет сомнения, что США постараются воспользоваться исключительно благоприятными обстоятельствами для своеобразной формы контроля над труднопредсказуемым мировым развитием. Велика реальность доминирования такой структуры мира, которая обеспечит Соединенным Штатам многие годы исключительных возможностей и прав — речь идет о целом периоде, своего рода “Pax Americana”.

Пока апологеты возвышения США определяют образовавшийся в 90-е годы мир как такой, в котором есть “единственная сверхдержава, но не сформировался однозначно однополюсный мир” или. как “однополюсный мир без гегемонии”. Тем самым подчеркивается “неабсолютный” характер американского преобладания в мире, где США, являясь единственной сверхдержавой, “периодически проявляют себя как гегемон в двусторонних, региональных и функциональных отношениях, но не могут позволить себе самоутверждение всегда и везде, что не позволяет считать Америку в полном смысле системным гегемоном”(41).

Важны и объективные обстоятельства. Для создания мира, фактически контролируемого из одного центра, необходимы, как минимум, две предпосылки: языковое сближение и религиозная совместимость. Гегемония, или просто главенство, США требуют утверждения всемирной роли английского языка. Реальностью, однако, является уменьшение во второй половине XX века числа говорящих по-английски с 9,8 процента земного населения до 7,6 процента. Английский язык не становится стержнем мирового общения в большей степени, чем это было поколение назад. Может ли быть управляем мир страной, чей язык непонятен 92 процентам мирового населения? (Напомним, что на земном шаре доля населения, говорящего на всех диалектах китайского языка, равна 18,8 процента(42).) Что касается религиозной совместимости, то за XX век две главные прозелитические религии — западное христианство и ислам — не добились решающего перевеса в свою сторону. Численность западных христиан увеличилась с 26,9 процента мирового населения до 29,9 процента в 2000 году и, как ожидается, понизится до 25 процентов в 2025 году. В то же время численность мусульман поднимется с 12,4 процента в 1900 году до 30 процентов мирового населения в 2025-м. Для апологетов однополярного мира это создает весомое препятствие(43).

Противостояние коалиций. Сил отдельно взятой державы может оказаться недостаточно для вызова Америке, и первым шагом на пути реформирования международной системы может быть формирование независимой от США коалиции. И. Валлерстайн предсказывает “высвобождение” Западной Европы от обязательств по Североатлантическому договору при сохранении зависимости Японии от американской военной мощи и одновременном сближении Вашингтона с Пекином. Следствием было бы японо-китайское сближение, параллельное российско-китайскому охлаждению; приход Китая в американо-японский лагерь, а России — в западноевропейский. Сформировались бы две великие коалиции: американо-японо-китайский союз против европейско-российского союза. Между 2000—2025 годами осуществится экспансия обоих блоков, и в каждом из них выделится лидер. Затем конфликтные интересы не позволят избежать столкновения и могут привести к долговременной мировой войне(44).

США—КНР. Конфуцианский мир Китая и китайских общин в окрестных странах обнаружил потенциал взаимосближения Восточной Азии, совмещающей передовую технологию со стоическим упорством, трудолюбием, законопослушанием и жертвенностью обиженного историей населения. Средний прирост экономики КНР в 80—90-е годы составил в среднем 8 процентов в год, а в Северной Атлантике он равен 2,5—2,7 процента. В районе 2020 года Азия, ведомая Китаем, будет производить более 40 процентов мирового валового продукта(45). Азиаты за несколько десятилетий сделали то, на что Западу понадобились столетия. Подъем Китая начинает напоминать дестабилизировавший мировую систему бросок Германии на рубеже XIX—XX веков. Футуролог Дж. Несбит определил подъем Азии как “безусловно самое важное явление в мире. Модернизация Азии навсегда переделывает мир”(46). Премьер Сингапура Ли Куан Ю оценил подъем Китая так: “Значимость изменения Китаем расстановки сил в мире такова, что понадобится от 30 до 40 лет, чтобы восстановить баланс. На международную сцену выходит не просто еще один игрок. Выходит величайший игрок в истории человечества”(47). Через 20 лет среди семи величайших экономик мира шесть будут азиатскими: ВНП Китая составит 20 триллионов долларов. Второе место займут США (13,5 триллиона долларов), далее свое место в этом списке займет Япония — (5 триллионов), четвертое место будет принадлежать Индии (4,8), пятое — Индонезии (4,2), шестое — Южной Корее (3,4) и седьмое — Таиланду (2,4 триллиона долларов). Военные расходы КНР по реальной покупательной способности достигли сейчас 90 миллиардов долларов. В начале XXI века на вооружении армии КНР будут находиться 6 тысяч боевых самолетов, 9200 танков, 30 межконтинентальных баллистических ракет с разделяющимися боеголовками.

Американцы Р. Бернстайн и Р. Манро квалифицируют подъем Китая как “наиболее трудный вызов... Китай представляет собой мощную экономику и впечатляющую военную силу. Происходит рост китайского влияния в Азии и в мире в целом. Китай предусматривает для себя глобальную роль”(48). Р. Холлоран отмечает “оживший в Китае -менталитет Срединного Царства, в котором прочие азиаты видятся существами низшего порядка, а представители Запада — варварами”(49). Дж. Модельски и У. Томпсон предупреждают: “Китайские лидеры видят в Соединенных Штатах сверхдержаву, вступающую в полосу упадка, полную решимости сдерживать находящийся на подъеме Китай. Они бросят вызов интересам и позициям Соединенных Штатов в Восточной Азии, их военному и военно-морскому присутствию в западной части Тихого океана. Китайцы уже проявили себя на этом направлении в 1996—1997 годах в ходе спора по статусу Тайваня, демократии в Гонконге, будущего Тибета, объединения Кореи и контроля над островами в Южнокитайском море”(50). Как пишет американский автор, любое противодействие однополярному миру “послужит сборным пунктом противников статус-кво в Азиатско-Тихоокеанском регионе, равно как и прочих недовольных современной системой во всем мире”(51).

Становится возможным возникновение биполярного мира вокруг США и Китая. В Пекине зазвучали аргументы о “теряющей влияние державе, отчаянно стремящейся предотвратить взлет Китая... Менталитет США не позволяет им отойти от позиции навязывания своей политики, которая нечувствительна к внутренним проблемам Китая”(52). Ставшая бестселлером книга “Китай может сказать нет” призвала бороться с культурным и экономическим империализмом США, бойкотировать американские продукты, требовать компенсацию за такие китайские изобретения, как порох и бумага, ввести тарифные ограничения на американские товары, наладить союзные отношения с Россией на антиамериканской основе.

США—ЕС. Берлин, Париж и Лондон потеряли ранг мировых центров за счет возвышения североамериканского гиганта. Страны с грандиозной историей всегда с трудом переносят уход в историческую тень. Превращение США в единственную сверхдержаву заставило страны ЕС задуматься над своей ролью в будущем — младшего помощника Соединенных Штатов или более равноправного партнера? Они ищут пути восстановления своей значимости за счет активизации собственной стратегии и за счет объединения усилий. “Формы противодействия гегемонии сформировались: создание Европейского союза и единой европейской валюты. Как сказал министр иностранных дел Франции Ю. Ведрин, Европа должна создать противовес доминированию Соединенных Штатов в многополюсном мире”(53). Совокупная экономическая мощь Западной Европы приближается к американским показателям — 19,8 процента общемирового валового продукта (США — 20,4 процента)(54). Европейский союз осуществляет безостановочную торговую экспансию, заключив соглашения об ассоциации с 80 странами. Америка и Европа ведут споры по вопросам торговли, финансов, инвестиций, глобального потепления, политики в области энергетики, антитрестовскому законодательству, по поводу американских экономических санкций, о путях стимулирования экономики, в ходе раундов по либерализации мировой экономики. Создание общей европейской валюты евро “увеличивает возможности создания биполярного международного экономического порядка, который может прийти на смену американской гегемонии”(55).

Фаза почти неестественного по мощи подъема одного из субъектов мировой политики не может длиться бесконечно. Перенапряжение, сверхмобилизация экономических ресурсов, ослабление внутреннего лидерства, рискованные авантюры на международной арене в конце концов возвратят многополюсный мир(56). “Америке со все возрастающей силой будет противостоять недовольная их действиями коалиция... После пика напряжения Соединенные Штаты и их главные оппоненты возвратятся к более традиционной системе баланса сил”(57). Ускорят такой возврат к “нормальности” явления, сходные с Гражданской войной или Великой депрессией в США. Они “низложат статус США как сверхдержавы и восстановят системную многополюсность... В США наберет силу движение за сокращение военных расходов. Многополярность придет в ходе противостояния за региональную гегемонию между ЕС и Россией, между Китаем, Индией и Японией”(58). Такие мастера геополитики, как Г. Киссинджер, призывают заранее готовиться к многополярности как естественному состоянию(59).

Реализм требует критически подойти к объединяющим началам и по достоинству оценить факторы разъединения, своекорыстия, эгоистической самососредоточенности государств. П. Тейлор видит в будущем “мозаику национальных экономик, остающуюся основой мира вопреки массивной глобализации не в меньшей степени, чем при Адаме Смите и Давиде Рикардо”(60). Даже адепты глобализации признают, что граждане готовы умереть за свою страну, но не за свою корпорацию. Именно суверенное государство может защитить свою легитимность, а это значит, что сильные государства постараются отстоять роль региональных центров. Решающее обстоятельство: государства неравновелики. Из примерно 200 современных государств 87 населены менее чем 5 миллионами человек, 58 государств насчитывают менее 2,5 миллиона, а 35 государств — менее полумиллиона человек(61). Может ли суверенный атолл Науру с населением в 8 тысяч человек быть равным странам с многомиллионным населением? А движение за национальное самоопределение ставит вопрос уже о нескольких тысячах (!) новых субъектов мировой политики(62). Это дробление ослабляет основную массу государств — кроме самых мощных, которые получают шанс снова войти в воды мировой политики.

Государства, претендующие на “свой полюс”, не откажутся от усилий по выходу из-под крыла любого опекуна — таков урок новейшей истории. “Политическая структура многополюсного или полицентричного мира будет состоять из автономных центров, имеющих собственный арсенал ядерного оружия и космические системы, обладающих собственной, отчетливо выраженной культурой... Каждый из центров обзаведется собственной сферой влияния. Это будет вариант, близкий к классическому типу баланса сил”(63). Главный развивающийся в этом направлении процесс — становление трех блоков: Европейский союз, Североамериканская зона свободной торговли (НАФТА) и восточно-азиатская группировка государств. Антагонизм этих высокотехнологичных группировок сразу же поставил бы под вопрос само выживание человечества.

Возможно инициирование перемен и иными центрами. “В очень неотдаленном будущем, скажем, в течение ближайших 10—20 лет, — пишет американский исследователь К. Уолтс, — три политические силы могут вырасти до статуса великой державы — Германия или Западноевропейское государство, Япония и Китай”(64). Более всего формированию многополюсного мира будет содействовать распространение ядерного оружия (освобождающего от необходимости в дорогостоящих и с трудом создаваемых армиях и флотах). Способность гарантированного ответного ядерного удара как бы упростила уравнение глобального могущества. Еще одно важное соображение: отход на второй план обычных вооружений понижает необходимость в блокировании государств. Великий упроститель — ядерное оружие — заново даст крупным государствам шанс возвращения к статусу мировых центров. Защитившись от угрозы своему существованию, великие державы обратятся к экономическому росту, технологическому обновлению, к расширению сферы влияния среди менее мощных соседей. “Азия, Европа и обе Америки возникнут как региональные экономические блоки во главе, соответственно, с Японией, Германией и Соединенными Штатами. Остальной мир во все возрастающей степени будет зависеть от этих трех ключевых регионов в плане технологического развития”(65). Относительно России у футурологов есть немалые сомнения, ее еще остающиеся военные возможности не подкреплены стабильной экономической системой. К. Уолтс предвидит замещение российского влияния в Восточной Европе германским. Россия, считает он, сблизится с Германией и Японией, а США покинут Европу (поскольку НАТО потеряла смысл своего существования). Но именно взаимоотношения Америки с Японией и Китаем в Восточно-Азиатском регионе “держат ключи к миру в наступающем столетии, именно отсюда выйдет главный соперник Соединенных Штатов”(66).

Мир семи цивилизаций

Окончание битвы идеологий открыло базовые разногласия, производные от различных традиций, прошлого, культуры, языка, религии, этических норм, обратило человечество к исходным ценностям, к родовым обычаям, к религиозным устоям, к патетике прежних ценностей, поколебленных могучим ростом Запада в XVI—XX веках. Впервые в Новое время мир стал отчетливо многоцивилизационным, западные ценности перестали видеться универсальными, а модернизация перестала быть синонимом вестернизации. “Если на ранней стадии перемен вестернизация способствует модернизации, то на последующих фазах модернизация вызывает девестернизацию и подъем автохтонной культуры — увеличивает общую экономическую, военную и политическую мощь и способствует усилению веры данного народа в свою культуру, укрепляет его культурное самоутверждение”(67). “Отлив истории” обнажил фундаментальную противоположность основных цивилизационных парадигм — западной, латиноамериканской, восточноевропейской, исламской, индуистской, китайской и японской. “Забывается” интеграция мирового хозяйства и культуры, упорно сохраняется межцивилизационная дистанция, образуя непроходимые рубежи между столь сблизившимися благодаря телефону и самолету пространствами. На этих-то рубежах, судя по всему, и будут протекать основные конфликты XXI века.

Основанная на корпоративной мистической культуре с католицизмом без признаков Реформации, со своеобразной ибероязычной литературой, хрупкими демократическими традициями латиноамериканская цивилизация смирилась с некоей “второсортностью”, продемонстрированной во время войны на Фолклендах (1982) и на мировых рынках. Эта цивилизация питает надежды на вхождение в НАФТА, маневрирует, привлекая японские и западные капиталы, по существу, соглашаясь на роль младшего партнера Запада. В начале XX века она охватывала 3,2 процента населения Земли, в 2025 году — 9,2 процента. Промышленное производство в 2000 году составит 8,3 процента мирового и не обещает быстрого взлета.

Восточноевропейская цивилизация с выходом в новое тысячелетие ощутит значимость православия, коллективизма, иной трудовой этики; отсутствие организации, особый исторический опыт, отличный от западного менталитет, различие взглядов элиты и народных масс — все это затрудняет построение рационального капитализма в нерациональном обществе, свободного рынка в атмосфере вакуума власти и очага трудолюбия в условиях отторжения конкурентной этики. Полтора десятка государств восточноевропейского цивилизационного кода будут в следующем веке искать свое место в мире. В 1900 году к православной цивилизации относились 8,5 процента населения Земли, в 2025-м эта доля составит 4,9 процента. В 1980 году страны православного ареала производили 16,4 процента мирового валового продукта и 6,2 процента — к концу века. Лидер — Россия остается второй ядерной державой мира.

Внутри мусульманской цивилизации достаточно легко обнаружить турецкую, арабскую, персидскую, малайскую культуры, но ощутим и объединяющий стержень. Она наверняка проявит солидарность, превращая внешние границы своего мира на Ближнем Востоке (Палестина, Го-ланские высоты), в Европе (Босния, Чечня), Азии (Пенджаб и Халистан), в Африке (юг Судана и Нигерии) в подлинные фронты XXI века. В 1900 году численность мусульман в мире составляла 4,2 процента, в 2025-м, по прогнозу, может достичь 19,2 процента. Доля промышленного производства поднимется с 2,9 процента мирового валового продукта в 1950 году до 15 процентов в 2025-м.

Индуистская цивилизация отошла от космополитического Индийского национального конгресса до гораздо более воинственного индуизма, готового противостоять буддизму на юге и востоке, исламу на западе и севере. Индуизм оказался “более чем религией или социальной системой, он стал подлинной основой индийской цивилизации”(68). Страна через 15— 20 лет станет самой населенной державой планеты — в ней будут проживать 17 процентов мирового населения. ВНП Индии составит в 2000 году 3,5 процента мирового, а в 2025-м она будет четвертой державой мира.

Китайская цивилизация на основе конфуцианского трудолюбия, почитания властей и старших, фаталистического восприятия жизни, осуществит фантастический сплав новейшей технологии и традиционного стоицизма, демонстрируя исключительный рост самосознания, поразительное отрешение от прежнего комплекса неполноценности. В 1950 году на Китай приходилось 3,3 процента мирового валового продукта, к концу века — более 10 процентов, а затем ВНП Китая станет первым в мире. На японскую цивилизацию придется в 2025 году 1,5 процента мирового населения и 8 процентов мирового валового продукта.

Итак мир, еще недавно делившийся на первый, второй и третий, принял новую внутреннюю конфигурацию — не Север—Юг, как ожидалось, а семь цивилизационньгх комплексов, сложившихся за многие столетия до социальных идеологий и переживших их. Самые опасные конфликты XXI века следует ожидать в России (между православием и исламом), в Северной Индии (между индуизмом и исламом), на границе Китая и Индии (между китайской цивилизацией и индуизмом), на юге Нигерии и Судана (между трайбализмом и исламом). Латиноамериканская цивилизация, как и африканская протоцивилизация, сблизится с Западом, а китайская цивилизация может вступить в союзнические отношения с миром ислама. Среди прочего предсказываются гравитация японской цивилизации к китайской, сближение России и Индии на антикитайской платформе. Но наибольшее значение, очевидно, приобретет противостояние ислама. и Запада. Если Китай своим бурным ростом и самоутверждением вызовет обеспокоенность Америки, Европы, России и Индии, то можно представить себе их сближение против противостоящей коалиции Китая, Японии и исламского мира. Особо опасной с точки зрения межцивилизационного противостояния фазой, как полагают, будет период между 2026—2050 годами, когда ожидается усиление “противодействия фундаментализма легитимности современного мирового порядка”(69).

Кризис триумфализма

Современная футурология постепенно избавляется от синдрома “конца истории”, от триумфализма, имевшего место сразу после окончания “холодной войны”. Теоретики обнаруживают между собой взаимопонимание относительно кризисности грядущего развития, сложности восприятия этой кризисности после десятилетий относительно предсказуемого существования. По словам Т. Франка, “в начале третьего тысячелетия придет ощущение всеобщего кризиса идентичности. Наша психика и наше материальное благосостояние будут осложнены фрагментаризацией сознания и усложнением процесса нашей новой самоидентификации”(70).

Нуждается ли мир ради планомерного развития и самоутверждения в наличии доминирующей державы? Интерпретаторы международных отношений едва ли готовы дать положительный ответ. Однополярности, тем более посягательствам на гегемонию, будут противостоять мощные силы. Но и лидер (в данном случае США) не готов сдавать своих позиций с философским спокойствием. Процесс перехода к многополярности, неизбежные потери позиций державой-гегемоном не сулят спокойных времен. “Американское могущество, — пишет Р. Хаас, — сколь оно ни велико, ограничено временем и обстоятельствами. Мощь страны небезгранична в плане ресурсов (деньги, время, политический капитал), что может ослабить внутреннюю поддержку глобальной американской империи”(71). В основных сценариях на 30-—50 лет вперед нет сигналов о “конце света”, но они характерны предсказанием масштабных конфликтов вплоть до мировых войн. Шесть прогнозов заслуживают особого внимания.

1) Дж. Модельски и У. Томпсон основное внимание обращают на соперничество из-за земных пространств и невосполнимых ресурсов. Еще более важным считают имперское самоутверждение — стремление лидирующей державы занять позиции гегемона. Это, по их мнению, неизбежно вызовет яростное противодействие(72). Ближайший кризис породит геополитический подъем Китая, и совершенно неясно, как будет воспринято в мире его новое могущество.

2) Дж. Арриги полагает, что начало упадка мировых лидеров нанесет удар по мировым фондовым биржам, приведет в хаос мировую торговлю, вызовет деградацию производства, результатом чего будет ужесточение межгосударственных отношений, обострение конкурентного соперничества, грозящее силовым конфликтом между 2030 и 2040 годами(73).

3) И. Валлерстайн предвидит окончание длительного периода экономического роста примерно в 2000 году, что обусловит социальную поляризацию и сделает безнадежными попытки сохранить социальный мир. Всеобщее ожесточение будет связано с яростным неприятием Соединенными Штатами своего относительного ослабления, что приведет к противостоянию США (совместно с Японией и Китаем) и объединенной Европы — вплоть до глобального катаклизма(74).

4) Дж. Голдстайн объясняет грядущий конфликт быстрым экономическим развитием, которое обостряет борьбу за естественные и невосстановимые ресурсы, за земельные пространства. Богатые страны не согласятся на более скудный ресурсный рацион, а бедные найдут способы своей консолидации. И в условиях общего экономического подъема (не спада!) ведущие страны столкнутся между собой примерно в 2030 году(75).

5) С. Хантингтон считает цивилизационные противоречия принципиальными, практически не поддающимися компромиссу. “Линии соприкосновений цивилизаций станут фронтами будущего”. Каждая из цивилизаций имеет глубокий тыл, неиссякаемые сотни миллионов приверженцев, моральную обусловленность жертвенности. Он предвидит ту или иную форму конфронтации Запада против ведомой Китаем коалиции китайской и исламской цивилизаций и даже более широкую конфронтацию “Запада против не-Запада”, ведущую к хаосу и конфликту(76).

6) К. Уолтс предсказывает противостояние Запада со всем прочим миром в условиях растущей многополярности (он видит некий сдерживающий фактор в обладании ядерным оружием, в страхе перед его применением). Конечный конфликт разразится в силу того, что современный международный политический менеджмент, система международных организаций (начиная с ООН), третейский арбитраж неадекватны встающим перед миром проблемам(77).

Итак, впереди человечество вовсе не обязательно ждет безграничный прогресс, а уже проявляющий себя терроризм, вооруженный высокотехнологичными средствами, периодические коллапсы отдельных экономик, замешанная на разочаровании и экстремизме воинственность. Оптимисты, подобные Ф. Фукуяме, верящему во всеисцеляющие свойства либеральной демократии, на этом фоне смотрятся неубедительным меньшинством. Главной проблемой скорее всего окажется разочарование догоняющих Запад стран, со временем погружающихся в сомнение относительно мудрости быстрого изменения своих социополитических и экономических оснований (не дающих быстрой отдачи), и в то же время растущее ожесточение страдающих элементов общества, готовых ответить на силовую рекультуризацию вспышками насилия. Наступит время и для “столкновения цивилизаций”, и для бунта бедных против богатых, и для силового передела истощающихся ресурсов Земли(78). Если Запад будет настаивать на том, что успешное его развитие — попросту “результат уникальной культуры”(79), то подобный вывод для огромного развивающегося мира может действительно оказаться не только “плохой историей, но и опасной интерпретацией”(80), ведущей в конечном счете даже полных надежд имитаторов западного пути развития к трагическому выводу, что уникальный западный пример повторен быть не может принципиально. Тогда в повестку дня встанет вопрос о вызове глобальному доминированию со стороны менее обласканных историей регионов. Такой вывод делают, заметим, сами западные футурологи(81).

ПРИМЕЧАНИЯ

(1) Ch. Krauthammer. The Unipolar Moment. — “Foreign Affairs”, 1991, Summer, p.23—24.

(2) R. Haas. What to Do with American Primacy. — “Foreign Affairs”, 1999, September/October, p. 37.

(3) J. Rosenau. Along the Domestic-Foreign Frontier: Exploring Governance in a Turbulent World. Cambridge, 1997, p. 103—114; D. Wilkinson. Unipolarity without Hegemony. — “International Studies Review”, 1999, Summer, p. 141.

(4) J. Mathews. Power Shift. — “Foreign Affairs”, 1997, № 76, p. 50.

(5) J. Rosenau. Along the Domestic-Foreign Frontier, p. 115.

(6) F. Fukuyama. The End of History and the Last Man. N. Y., 1992.

(7) G. Modelski, W. Tompson. The Long and Short of Global Politics in the Twenty-first Century: An Evolutionary Approach. — “International Studies Review”, 1999, Summer, №1, p. 131.

(8) J. Rosenau. Along the Domestic-Foreign Frontier, p. 151—152.

(9) Y. Ferguson, R. Mansbach. Global Politics at the Turn of the Millenium: Changing Bases of “US” and “Them”.—“International Studies Review”. 1999, Summer, p. 77.

(10) S. Strange. The Retreat of the State. Cambridge, 1996, p. 199.

(11) G. Modelski, W. Tompson. The Lcng and Short of Global Politics... p. 116.

(12) P. Kennedy. Preparing for the Twenty-first Century. N. Y., 1993.

(13)E. Sakakibara. The End of Progressivism — A Search for New Goals. — "Foreign Affairs". 1995, September/October, p. 8—14.

(15) Th. Franck. Tribe, Nation, World: Self-identification in the Evolving International System. — “Ethics and International Affairs”, 1997, № 11, p. 151.

(16) A. and H. Toffler. War and Anti-war: Survival at the Dawn of the 21^я Century. London, 1994, p. 338—339.

(17) S. Huntington. The Clash of Civilization? — “Foreign Affairs”, 1993, Summer, p. 22.

(17) В. Barber. Jihad vs McWorld: How the Planet Is Both Falling Apart and Coming Together and What This Means for Democracy. N. Y,, 1995.

(18) “Strategic Analysis”, 1999, June, p. 364.

(19) Ibid., p. 366.

(20) Ibid., p. 362.

(21) См. P. Hirst The Global Economy — Myths and Realities. — “International Affairs”, 1997, № 73, p. 425.

(22) L Wallerstein. Peace, Stability, and Legitimacy, 1990—2025/2050. — “Fall of Great Powers: Peace, Stability, and Legitimacy”. Oslo, 1996.

(23) J. Goldgeier, M. McFaul A Tale of Two Worlds: Core and Periphery in the Post-cold War Era. — “International Organization”, 1992, Spring, p. 467—491.

(24) S. Strange. The Retreat of State. Cambridge, 1996, p. 102; Y. Ferguson, R. Mansbach. Global Politics.., p. 86.

(25) G. Kanval The New World Order: An Apprisal-1.— “Strategic Analysis”, 1999. June, p. 365.

(26) Ibid., p. 352.

(27) S. Kaufman. Approaches to Global Politics in the Twenty-first Century. A Review Essay.— “International Studies Review”, 1999, Summer, p. 201.

(28) G. Kanwal. China's Long March to World Power Status: Strategic Challenge for India. — “Strategic Analysis”, 1999, February, p. 1714.

(29) S. Kaufman. Approaches to Global Politics.., p. 195.

(30) G. Modelski, W. Tompson. The Long and Short of Global Politics.., p. 109.

(31) Ch. Krauthammer. The Unipolar Moment, p. 23—24.

(32) A. and H. Toffler. War and Anti-war,., p. 299.

(33) “Strategic Analysis”, 1999, July, p. 555.

(34) E. Sakakibara. The End of Progressivism, p. 12—13.

(35) “Foreign Affairs”, 1999, July/August, p. 22.

(36) Th. Friedman. Globalisation Is Here, Like It or Not. — “Times of India”, 1999, April 5.

(37) Цит. по: “International Studies Review”, 1999, Summer, p. 115.

(38) G. Modelski, W. Tompson. The Long and Short of Global Politics... p.137.

(39) D. Wilkinson. Uni polarity without Hegemony, p. 152.

(40) Ibid., p. 155.

(41) Ibid., p. 145.

(42) “World Almanac and Book of Facts”, 1999.

(43) “UN Population Division. Department of Economic and Social Information and Policy Analysis”. — “World Population Prospects”. N. Y., 1993.

(44) I. Wallerstein. The Global Picture, 1945—90, and The Global Possibilities, 1990—2025. — Т. Hopkins, I. Wallerstein eds. The Age of Transition: Trajectory of the World System, 1945—2025. London, 1996.

(45) “World Bank, Global Economic Prospects and the Developing Countries 1993”. Washington, 1993, p. 66—67.

(46) J. Naisbitt. Megatrends Asia. N. Y., 1995, p. 7.

(47) “Foreign Affairs”, 1993, November—December, p. 74.

(48) R. Bernstein, R. Munro. The Coming Conflict with China. N. Y., 1997, p. 19.

(49) R. Halloran. The Rising East. — “Foreign Policy”, 1996, Spring, p. 17.

(50) G. Modelski, W. Tompson. The Long and Short of Global Politics.., p. .133.

(51) Ibid.

(52) K. Lieberihal. A New China Strategy. — “Foreign Affairs”, 1995, November—December, p. 41.

(53) S. Huntington. The Lonely Superpower. — “Foreign Affairs”, 1999, March—April, p. 45.

(54) “The World in 1999. The Economist Publications”. London, 1999, p. 105.

(55) С. F. Bergsten. America and Europe: Clash of the Titans? — “Foreign Affairs”, 1999, March— April, p. 20.

(56) См. P. Kennedy. The Rise and Fall of the Great Powers. N. Y, 1987.

(57) D. Wilkinson. Unipolarity without Hegemony, p. 152.

(58) Ibid., p. 163.

(59) H. Kissinger. Diplomacy. N. Y., 1994.

(60) P. Taylor. Embedded Statism and the Social Sciences: Opening up to New Spaces. — “Environment and Planning”, 1996, № 28, p. 1925.

(61) “International Studies Review”, 1999, Summer, p. 91.

(62) Ibid., p. 95.

(63) G. Modelski, W. Tompson. The Long and Short of Global Politics.., p. 138.

(64) К. Waltz. The Emerging Structure of International Politics. — “International Security”, 1993, № 18, p. 50.

(65) G. Modelski, W. Tompson. The Long and Short of Global Politics.., p. 111.

(66) “International Studies Review”. 1999, Summer, p. 133.

(67) S. Huntington. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. N. Y., 1996, p 76.

(68) F. Braudel. On History. Chicago, 1980, p. 226.

(69) G. Modelski, W. Tompson. The Long and Short of Global Politics.., p. 134, note.

(70) Th. Franck. Tribe, Nation, World, p. 151.

(71) R. Haass. What to Do with American Primacy, p. 37.

(72) G. Modelski, W. Tompson. The Long and Short of Global Politics.., p. 111.

(73) G. Arrighi. The Long Twentieth Century: Money, Power, and the Origins of Our Times. L., 1994.

(74) L Wallerstein. The Capitalist World-Economy: Middle-run Prospects. — L Wallerstein., ed. Geopolitics and Geoculture: On the Modern World-System. Cambridge, 1989, p. 123—136.

(75) J. Goldstein. Long Cycles: Prosperity and War in the Modem Age. New Haven, 1988.

(76) S. Huntington. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. N. Y, 1996.

(77) К. Waltz. The Emerging Structure of International Politics. — “International Security”. 1993, № 18, p. 44—79.

(78) R. Dcnemark. World System History: From Traditional International Politics to the Study of Global Relations.—“International Studies Review”, 1999, Summer, p. 59.

(79) D. Landes. The Wealth and Poverty of Nations: Why Some Are So Rich and Some So Poor. N. Y, 1998.

(80) W. McNeill. How the West Won. — “New York Review of Books”, 1998, April, p. 35—37.

(81) R. Denemark. World System History, p. 58.

"Свободная мысль - ХХI" № 1 2000 г.