Идея евразийства: день вчерашний, сегодняшний, завтрашний

За период суверенизации Казахстана реформы в республике сопровождались ликвидацией всех фрагментов и атрибутов не только советского периода, но и дореволюционной России, вызывавших ассоциации с прошлым. Особенно “впечатляющих успехов” Казахстан добился в ономастике, т.е. переименовании городов, поселков, улиц и исторических мест. Однако наряду с новыми институтами государственности (налоговая полиция, инспекция, таможня и др.) был сохранен иерархический принцип государственного управления, но уже на этнической основе. За период суверенизации Казахстана доля русских в государственных управленческих структурах сократилась с 64% до 14% и продолжает стремительно падать. Так, руководителями силовых ведомств РК назначаются представители только титульной казахской нации.

Несмотря на появление в последнее время на Западе разнообразных геополитических теорий и школ, общим и для них являются концепция “мондиализма” (от фр. monde “мир”) и ее модификация - “теория конвергенции”, утверждающих, что мир становится единым, однородным, и поэтому цивилизационно-геополитический дуализм себя исчерпал. Однако расширение блока НАТО на Восток (и это при роспуске Варшавского блока), бурная экономическая и этническая экспансия Китая свидетельствуют, что конкуренция геоинтересов – это движущая сила мировой цивилизации, независимо от того, будь это биполярный или многополярный мир. Даже принятие России в НАТО (если гипотетически такое можно представить) не сможет ликвидировать состязательность этих геоинтересов. Это объективный общесистемный закон. Отвергать его – равносильно отрицанию роли конкуренции в рыночной экономике или Олимпийских играх. Без конкуренции не может быть и демократии, ибо демократия по своей природе является регламентированным соревнованием, где главный приз – власть.

Еще в конце XIX века один из отцов-основателей геополитики немец Фридрих Ратцель сформулировал важнейшую геополитическую концепцию – концепцию “мировой державы”, в развитии которой присутствует тенденция к максимальной географической экспансии, выходящей на планетарный уровень. Это нашло свое отражение в сформулированных Ратцелем “семи законах экспансии”, которые предполагают отказ “мировой державы” от концепции “нерушимости границ”. Один из семи законов гласит: “Государство расширяется, поглощая и абсорбируя политические единицы меньшей значимости”. Казахстан – “политическая единица меньшей значимости”, чем Россия или Китай, и вероятность поглощения Казахстана или его части этими приграничными государствами достаточно велика. Экономическая мощь как России, так и Китая существенно превышает экономический потенциал Казахстана, а население этих государств соответственно на 1 и 2 порядка больше. Этническая и территориальная экспансия китайского суперэтноса уже проявилась достаточно сильно на юге Казахстана. Это нашло свое отражение не только в китаизации юга Казахстана, но и в территориальных уступках Казахстана Китаю в приграничных с ним спорных территориях. У китайского суперэтноса национальная идентификация происходит только по этническому признаку. Китайцем нужно родиться, но стать им нельзя. Поэтому хотелось бы напомнить некоторым современным казахстанским политическим деятелям о выводах, сделанных известным русским евразийцем Л.Н. Гумилевым: “Все евразийские этносы жили на своей родине сравнительно благополучно. Но, проникая в Китай то как победители, то как гости, они гибли, равно и принимая китайцев к себе.”

Казахстан, продекларировав свой государственный суверенитет, не будучи “мировой державой”, естественно, еще не приобрел не только геополитический суверенитет (как США или Россия), но и даже региональный (как Индия или Пакистан). Поэтому заявлять о “многовекторности своей внешней политики”, не обладая геополитическим или региональным суверенитетом, “казахстанскому барсу” преждевременно. В геополитике “барсами” не рождаются – “барсами” становятся. Становление же “казахстанского барса” на основе “национальной идентичности (читай: этнической) и национальной территории” (2), видимо, должно определять его “элитарность” и “независимость”, “многовекторность во внешней политике” - его “восточную мудрость” и “хитрость”, а декоративность демократических институтов – его “западную элегантность” (3).

Инициатива Казахстана по созданию Евразийского Союза в качестве альтернативы СНГ подразумевает стратегическую однонаправленность вектора внешней политики. Поэтому трудно согласиться с осуществляемой сегодня “казахстанским барсом” “многовекторной внешней политикой”, что явно противоречит идеалам Евразийства и консолидации предлагаемого им будущего Евразийского Союза. Так, стратегическая ориентация “казахстанского барса” на Турцию, зачастую сопровождающаяся “пантюркизмом” (казахский народ в основном является тюркским), начала менять политический климат на севере и востоке республики, где общественное мнение сохраняет незыблемое постоянство в своих политических симпатиях к России, а не к Турции. Недавняя новогодняя встреча глав государств Центрально-Азиатского региона, на которой рассматривался вопрос о создании уже “туранского” оборонительного и экономического союза с “самодостаточным рынком”, видимо, является еще одним проявлением устремлений “казахстанского барса” в плане реализации им этой “многовекторной внешней политики”. Однако дуализм во внешней политике зачастую приводит к негативным результатам в геополитике.

Известный немецкий ученый Карл Шмидт в духе геополитического подхода отмечал фундаментальное различие между отношением к пространству и земле у кочевников и оседлых народов и изначальную связь их политической культуры с пространством. Поэтому два противоположных образа жизни: оседлый – у русских, кочевой – у казахов - сформировали и различные системы ценностей, и с противоположными приоритетами. Если у казахского этноса национальная самоидентификация происходит по этническому признаку, т.е. по принадлежности к своему роду, жузу, то у русских – по духовно-нравственному, т.е. по принадлежности к своей “родной земле” (землячество) независимо от этнического происхождения. Различные приоритеты в системе ценностей подразумевают и различные способы самоорганизации этносов, но это возможно в условиях федерализма, а не унитарности. Казахский и русский этносы – члены одного евразийского суперэтноса; хотя они и не во всем похожи один на другой, но всегда ближе друг к другу (обладают большей комплиментарностью), чем, например, к китайскому суперэтносу, как по ментальности, так и по поведению. Единство - в многообразии. Поэтому общеметодологическим принципом Евразийства является полицентризм, ибо основа этноса – в его самобытности, которая в свою очередь может быть выражена только через его автономию.

Строительство унитарного государства - нации на моноэтнической и моноязыковой основе (что и пытается осуществить правящая казахская политическая элита) - стимулировало рост эмиграции из Казахстана русских в Россию, немцев – в Германию, белорусов – в Белоруссию, евреев – в Израиль и т.д. Это обусловлено еще и тем, что значительная часть неказахского населения, ведущая в течение долгих столетий оседлый образ жизни, внезапно оказавшись “на исконно казахской земле”, в одночасье превратилась из “коренного” населения в “некоренное”, и сегодня вынуждено уже вести действительно “кочевой” образ жизни, т.е. эмигрировать. Неослабевающая эмиграция русских, составляющих основу неказахского населения, является подтверждением, того что в Казахстане русский народ лишен права самому решать свою судьбу и быть самостоятельным политическим субъектом на “исконно казахской земле”, т.е. не имеет политического статуса “народа”. Даже границы административно-территориального деления республики четко не определены и не закреплены Конституцией РК, что позволяет их изменять, переносить столицу и административные центры в зависимости от политической целесообразности. Это вызывает чувство неуверенности в обществе и снижает его устойчивость.

Эмиграция русских из Казахстана, составляющих, как известно, основу промышленного производительного труда республики, не только привела к падению экономического потенциала страны, но и усилила клановые и родовые противоречия внутри титульной казахской нации, привносимой на государственный уровень. Между тем Евразия олицетворяет собой ландшафтный дуализм Леса, населенного преимущественно славянами, и тюркской Степи, заселенной бывшими кочевниками. Синтез этих противоположностей географического, этнического, культурного и мировоззренческого характера привел к образованию евразийского суперэтноса. Объединительным началом евразийского суперэтноса является осознание общности судьбы этносов (в том числе русского и казахского), принцип комплиментарности, выражающийся в такой фразе: “это мы, а все прочие – иные”. Искусственный разрыв этнического единства (для русских) по административной линии политической границы Казахстана с Россией не придает геополитической устойчивости региону, более того, расселение основной массы вынужденных переселенцев и беженцев со всеми их обидами и невзгодами в приграничных областях России с Казахстаном лишь усиливает межнациональное напряжение в этом регионе.

Евразийство как Русская идея, возникло в умах первой волны русской послереволюционной эмиграции в качестве альтернативы “белому” движению и большевизму. Это была попытка найти “третий путь” – ни за “белых”, ни за “красных”. Евразийство не распространяет претензии на государственность в этническом смысле этого понятия. Для русских национальность – вопрос не происхождения, “не крови”, а культуры – того культурного стереотипа, который стал родным. Русским можно не родиться, но им можно стать. И немка Екатерина II, и еврей Б. Пастернак считали себя русскими, ибо духовно-нравственные приоритеты русской культуры стали для них родными. Этническое происхождение не должно иметь никакого политического значения в демократическом государстве, чего, к сожалению, не скажешь о Казахстане.

Казахстан, как и все бывшие советские среднеазиатские республики, с приобретением им государственной независимости начал осуществлять государственное строительство на моноэтнической и моноязыковой основе. Отказ от демократических принципов государственного устройства многонационального общества (федерализма, национально-культурных или национально-территориальных автономий и т.п.) привел к тому, что в качестве императива была принята унитарность. Но унитарный принцип государственного устройства подразумевает, что для многонационального общества, каковым является Казахстан, строительство государства-нации происходит на основе “самоопределившегося казахского народа”, и это при том, что соотношение между казахским и не казахским населением (в котором преобладают русские) 50% на 50%. Поэтому воссоздание “казахской государственности” в том виде, как она реализуется, привело к ограничению политических прав нетитульных наций в республике. Если основным критерием на доступ к власти в начале реформ был этнический признак, то впоследствии - уже клановый и даже семейный, а это свидетельствует о трайбализме в экономике и монополии на власть, на собственность, в целом на истину и образ жизни, напоминающий времена Золотой Орды. Так, монополизация электронных СМИ привела даже к цензуре в системе Интернет на территории Казахстана.

Экономические реформы в республике сопровождались не созданием конкурентных условий, что является определяющим для рынка, а поиском путей присвоения бывшей общесоюзной собственности, созданной преимущественно созидательным трудом русского населения и расположенной в основном в зоне его проживания на севере и востоке республики. Справедливое же перераспределение собственности и доходов возможно только в условиях демократии. Поэтому отказ от дальнейшей демократизации общества был предопределен желанием правящей казахской политической элиты присвоить часть национального дохода от этой собственности при отсутствии контроля со стороны общества, что возможно при недемократических формах правления. Отчуждение работника-созидателя от собственности, продукта труда и управления производством было осуществлено под лозунгом национальной независимости и возрождения “казахской государственности”. При этом переход от директивного управления экономикой к рыночной (саморегулируемой) осуществляется в ее худшем варианте – нерегулируемом. Видимо, сбываются слова М.Е. Салтыкова-Щедрина: “Назначение власти есть удержание обывателя в состоянии постоянного недоумения”. Свидетельство тому - недавнее предварительное решение казахстанского парламента не избирать, а назначать акимов (глав администрации) всех уровней, которое является в этом случае гарантией безопасности самой власти и официальным отказом от дальнейшей демократизации общества. Отказ обществу со стороны власти в состязательности в политической жизни подразумевает и запрет конкуренции в экономической сфере из-за отсутствия экономической свободы - основного фактора в эффективном распределении и потреблении ресурсов. Отсутствие реальной демократии в обществе приводит к торжеству девиза “Становись богатым не вместе с народом, а за счет народа”, а это снижает у народа потенциал созидания.

Нежелание правящей казахской политической элиты проводить демократические реформы из-за боязни потерять власть является первопричиной высокого уровня коррупции в республике, ибо только демократия ограничивает власть наличием политической оппозиции и определяет границы власти для высших должностных лиц, т.е. делает возможным осуществлять контроль за их деятельностью. В Казахстане же перспектива наживы является важным мотивом в погоне за государственной должностью. Поэтому, демократический процесс превратился лишь в борьбу за власть, а не в возможность доказать преимущества того или иного политического курса. Так, в 1999 году, по данным международной организации “Трансперенси Интернейшнл”, Казахстан по индексу восприятия коррупции (ИВК) занял 85-ое место. Так для Финляндии, занимающей первое место ИВК равен 10, что характеризует неподкупность. Но, учитывая, что индекс для Казахстана рассчитывался на основе анализа экспертов, находящихся вне Казахстана и только в сфере глобального бизнеса (связанного только с нефтью, газом и т.д.), а также без учета коррумпированности госслужащих среднего и нижнего уровней, то можно догадываться, что реальное значение индекса близко к нулю (0 – высокая коррумпированность, а 10 – неподкупность,). Попытки властей оправдать коррумпированность чиновников низким уровнем их заработной платы несостоятельны, так как потребности чиновников не ограничены, а финансовые ресурсы республиканского и местных бюджетов, наоборот, всегда ограничены. Неслучайно некоторые депутаты казахстанского парламента предлагают легализовать коррупцию в республике, а отдельные члены правительства – амнистировать деньги на счетах зарубежных банков, полученные незаконным путем. А недавнее заявление генеральной прокуратуры РК, подтверждающее, что “для осуществления этих полномочий (по обеспечению общественной безопасности – прим. авт.) каких-либо ограничений для органов внутренних дел действующим законодательством не предусмотрено”, дает возможность отнести существующий политический режим к полицейскому. Это означает не только нарушение “прав народа”, но и “прав человека”. “Права человека” и “права народа” принадлежат им по праву от рождения, и государству нельзя их изменить или отнять, так же как и насильно изменить этническую принадлежность человека, основанную на ощущениях и условных рефлексах. А вот социальный статус изменить горазда проще, ибо социальные отношения в обществе неустойчивы, так как строятся на сознательных решениях. Стабильность же социальных отношений достигается через согласие и консенсус в обществе, т.е. через демократию. Более того, рыночная экономика подразумевает неравенство в доступе к ресурсам и порождает весьма заметное политическое неравенство между гражданами. Политическая же оппозиция в борьбе за власть и политическое равенство снижает возникшее противоречие между недемократической экономической системой и демократической политической. Поэтому нежелание сегодняшнего политического руководства Казахстана проводить реальные демократические реформы лишает в будущем благополучия и социальной стабильности не только собственный народ, но и само руководство республики.

Глубокие противоречия этнического и социального характера не способствуют консолидации многонационального общества и становлению “казахстанского патриотизма”. Становление “казахской государственности” на основе “дерусификации” и “деколонизации” привело Казахстан к неустойчивому состоянию как внутри республики, так и вне ее. Внутри республики это приводит к консолидации не только неказахского населения (в основном русского) против существующего политического режима, но и казахского, а в приграничных с Казахстаном областях России - к прямому росту антиказахских настроений. Проводимая Казахстаном “многовекторная внешняя политика” является логическим продолжением её двойственной внутренней политики. Так, поиск континентальным Казахстаном альтернативных путей транспортировки своей нефти в обход России обостряет борьбу за контроль над Каспийско-Черноморским регионом со стороны США, Турции и России, но при этом делает менее устойчивым геополитическое положение Казахстана на “Евразийских Балканах”. Отсутствие у суверенного Казахстана объединительной общегосударственной идеи и, как следствие, боеспособной армии делает его беззащитным перед угрозой исламского фундаментализма и афганского движения “Талибан”, опасность со стороны которых становится сегодня реальностью для республики. Нищета значительной части казахского мусульманского населения является хорошей почвой для идей “исламского социализма” и социальной справедливости, привносимых вооруженным путем афганскими талибами. Талибы, основу которых составляет молодежь, финансируемые и поддерживаемые Западом через Пакистан и мечтающие о победе исламского социализма в Центральной Азии, делают Казахстан самым уязвимым местом, где геополитические, этнические, религиозные и лингвистические противоречия могут уже в ближайшее время превратить его в одно из самых “горячих” мест на “Евразийских Балканах”. Единственный способ избежать обострения этих противоречий - это незамедлительное проведение реальных демократических реформ в республике. Начало этим реформам должно положить внесение поправок в основной закон Республики Казахстан - Конституцию, осуществление национального диалога между властью и оппозицией. Наличие демократии – необходимое условие легитимности власти, соблюдения и “прав народа”, и “прав человека”. Только в этом случае можно рассчитывать на искренние добрососедские отношения “казахстанского барса” с “русским медведем” в составе единого евразийского суперэтноса. Все более актуальными становятся слова В. Белинского о том, что “тайна национальности каждого народа заключается не в его одежде и кухне, а в его, так сказать, манере понимать вещи”. Хотелось бы, чтобы понимание законов демократии среди национальных элит было одинаковым и адекватным реальности - ведь демократия подразумевает согласие и единство не только граждан, но и наций на основе плюрализма. Казахстан слишком велик по своей территории для 14-миллионного многонационального населения, исповедующего различные религии, имеющего разные культуры, языки, стереотипы поведения, чтобы быть унитарным государством с недемократической формой правления. К сожалению, в последние годы по мере проведения казахстанских реформ в российской прессе словосочетание “дружественный Казахстан” все больше пишется в кавычках. Хотелось бы надеяться, что осуществление реальных демократических реформ в Казахстане приведет не только к улучшению добрососедских отношений “казахстанского барса” с “русским медведем”, но и повышению его геополитической устойчивости. Поэтому до сих пор не потеряли своей актуальности слова одного из классиков геополитической мысли немецкого ученого Карла Хаусхофера: “Евразию невозможно задушить, пока два самых крупных ее народа – немцы и русские – всячески стремятся избежать междоусобного конфликта, подобного Крымской войне или 1914 году: это аксиома европейской политики”.

(3) См.: Назарбаев Н.А. Евразийский союз: идеи, практика, перспективы. 1994-1997. Москва, 1997, с. 400, с.401

http://www.zatulin.ru/institute/sbornik/022/03.shtml