Поблагодарив трубача за исполнение их желания, старики рассказали, что некогда, один воин из их народа совершил страшный грех: убил выстрелом из лука муэдзина из западных пределом мира в тот момент, когда тот, звуками трубы, призывал людей к молитве. С той поры возникло поверье: чтобы смыть грех, надо чтобы муэдзин-трубач из тех краев, встав в центре Самаркандского базара, повторил свой прерванный призыв к молитве.

Сегодня мы можем восстановить по документам название того места “из западных пределов мира”, где был убит “муэдзин”. То был Краковский Мариатский собор. Можем, бесчисленное множество раз и от любого гида, услышать легенду о часовом трубаче, тревожный сигнал которого о приближающемся войске неприятеля, был прерван стрелой, выпущенной в него монгольским воином. Можем воспроизвести панораму событий, определивших последующее направление развития истории, реконструировать социально-политическую стратификацию обществ и государств на различных этапах их историко-эволюционного развития. Можем, кроме того, составить подробнейшую опись всей совокупности предметного окружения, что определяла жизнь и материальную культуру правящих династий и народов, канувших в Лету. Можем…

Выходит, что не столь уж наивно неправы были самаркандские старики, когда пытались своими руками восполнить недостающие странички истории, поскольку их отсутствие делают содержание прошлого неполным, а значит и неверным…

В конце 1991 года, одна за другой, произошли встречи в верхах, радикально изменившие геополитическую и геостратегическую архитектуру евразийского материка, а также векторы исторического и политико-экономического развития всех стран, входящих в него. В Маастрихте главы ЕС сделали один из самых важных шагов за всю историю существования Европы – объединение ее в единый геополитический, торгово-экономический, информационный и культурный союз. Следствием этого объединения стало продвижение западной части Европы к Востоку, к самым рубежам, державшей ее в постоянном напряжении “империи зла”. Этот добровольный “аншлюс”, очередными субъектами которого стали страны “восточного блока” – бывшие сателлиты СССР, продолжает продвигаться на Восток, инкорпорируя в свой состав страны Балтии, Закавказья, Молдову и Украину (отметим, что даже Россия намекнула о своем возможном участии в ЕС и в НАТО).

Осенью того же года в Минске лидеры трех славянских республик – Беларуси, Украины и России – заключили “союз трех”, что, по существу, явилось приговором для геополитического центра СССР - Кремля и, соответственно, для всего СССР. Спустя короткое время, теперь уже главы центральноазиатских республик собрались в Ашхабаде с тем, чтобы определить свои позиции в отношении “оппортунистов, сбежавших в самоволку из общего для всех социалистического лагеря”. Ожидалось, что на этой встрече центральноазиатские республики предпримут симметричные санкции, направленные против сепаратистов из “беловежской Антанты”. Однако на встрече возобладало другое мнение. Подтвердив легитимность “союза трех”, главы центральноазиатских республик обратились к России, Украине и Беларуси с просьбой принять их в свое содружество. Но “на условиях равноправных соучредителей”, на что получили обнадеживающий (хотя и не утвердительный) ответ. К слову, мэр Москвы – Юрий Лужков определил этот гипотетический тогда еще союз как “содружество трех ушанок и пяти тюбетеек”.

20-го декабря 1991 года, по приглашению Президента Казахстана Нурсултана Назарбаева в Алматы собрались лидеры одиннадцати суверенных государств, которые подписали окончательный приговор всему геополитическому пространству социалистического мира. Родившийся на его месте конгломерат государств, провозгласивших свою независимость (как подтвердил в дальнейшем противоречивый характер их взаимодействия и неэффективность многочисленных соглашений и документов), явился неким временным, переходным заменителем исчезнувшего СССР с “прозрачными”, по выражению Б.Ельцина, границами. И все же, утверждать о том, что геополитическое пространство бывшего СССР окончательно кануло в Небытие, было бы преждевременным. В отличие от Маастрихта, где речь шла о браке, пусть по расчету, но все же и по любви, в Алматы стороны обговаривали условия, так сказать, цивилизованного и, как можно менее болезненного для всех, но все же развода.

В этот же период состоялась еще одна знаменательная встреча. На происшедшей в Дакаре Исламской конференции в число ее постоянных членов вошел Азербайджан, ставший первой из республик бывшего СССР, самостоятельно вступившей в международную организацию, не связанную с “социалистическим интернационалом”, будь какого призыва. Между прочим, Дакарская конференция недвусмысленно намекнула остальным мусульманским республикам Центральной Азии, что “будет приветствовать и всячески поощрять их желание вступить в ОИК”. Тогдашнее руководство Пакистана (Президент Гулам Исхак Хан и премьер-министр Наваз Шариф) обратились к новообразованным исламским государствам с предложением о создании своей, независимой ни от кого, “системе коллективной безопасности”, могущей в ближайшей перспективе перерасти в военно-оборонительный блок…

Все эти события стали концом одной и началом другой исторической эпохи, радикально изменившей геополитические контуры евразийского субконтинента, внутри которого (правда, пока еще не столь отчетливо, однако все же довольно ощутимо) стали проступать очертания нового межгосударственного образования – Туркестана.

“Если бы нам удалось объединить наши капиталы и технологии с вашими ресурсами, то к чему тогда нам Европа” - высказывались многие предприниматели из соседних региону, динамично развивающихся, южных стран. Но, под первой частью этого утверждения охотно подписались бы не только ближайшие соседи, но также и представители деловых кругов из гораздо более состоятельных стран из-за пределов региона, положивших глаз на “невест, хотя и с сомнительным прошлым, однако и с богатым приданным”, каковыми предстали перед всем миром молодые центральноазиатские государства.

Не потому ли, спустя короткое время регион посетили, с официальными и просто дружескими визитами, М.Тетчер, Дж.Бейкер, Т.Озал, Али Акбар Вилаети, а за ними и другие лидеры международного сообщества. Заметно активизировался и Китай, с одной стороны, небезосновательно опасающийся “дурного влияния” нового региона на тюркоязычное население Восточного Туркестана, с другой, из боязни остаться “в хвосте очереди” накануне распределения пакета выгодных экономических соглашений со странами “центральноазиатского кландайка”, сулящих к тому же немалые политические дивиденды.

На всей этой “ярмарке спроса и предложений” нельзя было не заметить и, все еще не утратившую былую внушительность, фигуру России, которая, осознавая малую перспективность “славянского союза” и очевидную несостоятельность своих устремлений в Европу, не хотела терять контроль над своими бывшими колониями – могущими стать для нее к тому же и транзитной территорией в “хождении за три моря”, или, в соответствии с гораздо более вульгарным, хотя и вполне соответствующим действительным интересам России, выражением российского ястреба В. Жириновского, “броском на Юг”. Тем более что в этом регионе она сохранила значительную долю своих людских ресурсов и развитую экономическую инфраструктуру. Следует признать, что возможности для эффективных маневров здесь у России далеко не исчерпаны: для стран центральноазиатского региона наличие фактора присутствия России может выступить контрбалансом против потенциальной опасности экспансии, как со стороны Китая, так и со стороны братьев-мусульман. Внутри же региона в союзе с Россией заинтересованы Кыргызстан и, в особенности, Таджикистан, не без основания опасающиеся территориальных притязаний со стороны, все более перенаселяющегося и вываливающегося за пределы своих государственных границ, Узбекистана. Что же касается Казахстана, этнический состав которого почти наполовину состоит из русскоязычного населения, то он просто обязан строить с Россией компромиссно - комплиментарную политику.

Словом, учитывая стяжение разнонаправленных политических и экономических сил и интересов самых разных участников “центральноазиатской интриги”, можно утверждать о том, что существующее на сегодня хрупкое динамическое равновесие почти наверняка нарушится, и что версия Збигнева Бжезинского, назвавшего регион “центральноазиатскими Балканами”, может стать трагической реальностью уже в самое ближайшее время.

Однако, вопреки прогнозу З.Бжезинского, представляется все же, что события в регионе могут развиваться и по другим сценариям. Либо регион войдет в пространство новых глобальных рынков, с последующей реструктуризацией младогосударственных социально-экономических систем и с передачей, не умеющими за себя постоять государствами, реальной политической власти в руки крупных транснациональных финансово-промышленных групп, либо пойдет по пути изыскания собственных социально-политических ресурсов с целью создания (реконструкции) устойчивой геостратегической транснациональной целостности.

Первый сценарий даст населению региона реальное (хотя и не столь высокое, как ему бы хотелось) ощущение благосостояния и социальную стабильность, хотя при этом оно превратиться в достаточно пассивный объект, испытывающий на себе политическое и экономическое давление (а еще точнее - диктат), связанное с интересами крупных финансово-промышленных групп. К этому надо добавить, что при подобном развитии событий, со всеми стремлениями к углублению процесса возрождения собственного национального языка, а также культурного наследия, необходимо будет, без сожаления и, как можно быстрее, расстаться. Конъюнктура глобального рынка, по определению, предполагает культурную и языковую унификацию как единственную форму коммуникационных связей и информационного взаимообеспечения между его субъектами. Это же правило распространяется и на корпус рабочих, ИТР и иных производственных структур, обслуживающих производство и реализацию товарных потоков, а также на многочисленную армию трудовых ресурсов, востребуемых разветвленной инфраструктурой рынка широким набором стандартных (и не только стандартных) услуг.

Таким образом, в соответствии с развитием процессов в направлении вхождения стран центральноазиатского региона в глобальные рынки на условиях сырьевых и потребительско-обслуживающих зон, они попросту утрачивают перспективу собственного исторического развития. И это реальность, которая стоит перед новообразовавшимися государствами не как виртуальное, но как вполне ощутимое уже в самые ближайшие годы, будущее.

Тому доказательством выступают дериваты развития национальных экономик этих стран – национальные валюты, облигации и прочие ценные документы, рыночная цена которых весьма неустойчива (быстрорастворима) и полностью зависит от курсов традиционно твердых валют развитых стран. Не случайно ведь, во время прошедшего в Ашхабаде (апрель1999 г.), саммита глав центральноазиатских государств посвященного выходу из финансово-кредитного кризиса (Москва, 19 августа 1998 г.), лидеры государств не могли придумать ничего лучшего, чем ввести в своих странах режим чучхе, что в местных условиях означает: потуже затянуть пояса и полагаться на свои собственные силы (?!!).

Что же касается сценария, связанного с созданием новой геостратегической целостности, то его развитие означает прямо противоположный вышеизложенному, путь национально-государственного развития.

Для начала необходимо заметить, что провозглашение в бывших республиках Советского Востока национально-государственных суверенитетов и начавшийся процесс мучительного отмирания экономических связей и некогда общего для всех информационного пространства, означает, на самом деле, не поляризацию межнациональных связей между новыми национально-государственными образованиями, а, скорее, крушение скомпрометировавшей себя в глазах истории, большевистской идеи о “пролетариате, не имеющем ни родины, ни нации” и эксплицитно вытекающей из нее, ленинской национальной политики.

Подобная же ситуация и у казахов, исстари проживавших на территориях Тюменской, Кемеровской, Челябинской, Омской областей и Алтайского края, а также в регионе Поволжья. Как быть с ними? Все они, с полным на то основанием, считают себя автохтонами мест своего нынешнего проживания и репатриация для них неприемлема.

Вот здесь и всплывает силуэт еще одного геополитического образования – Большого Турана, контуры которого, за вычетом Правобережной Украины, Беларуси, республик Балтии и Закавказья, накладываются на карту бывшего СССР один к одному. Любой археолог документально подтвердит, что номенклатура и состав археологического инвентаря культурных образований на карте произведенных археологических, раскопок в различные исторические периоды на евразийском субрегионе полностью аутентичны. Этот же вывод о гомогенности фольклорного и этнографического наследия на территории Евразии, сделает и любой непредвзятый специалист в области компаративистики (см., к примеру “Историческая поэтика” А.Н.Веселовского). К этому же ряду исследованных исторических и этнографических раритетов относятся широко читаемые в списках, но малопочитаемые в политических верхах, работы кумыка Мурада Аджи, многообещающие разработки в области евроислама татарина Рафаеля Хакимова, работы казахских авторов - социолингвиста Ердена Хасенова и историософа Алишера Акишева, а также историко-культурологические эссе узбека Хамида Исмаилова.

Здесь было бы уместным вспомнить восстановленную О.Сулейменовым, исходную этимологию слова “кир-пичи” – письмена на глиняных табличках. Последующие правящие династии, дабы сокрыть истину от современников, использовали (утилизировали) эти таблицы в качестве строительного материала. В результате подобной переоценки истории, теперь это слово несет для нас лишь один функциональный смысл – “строительный материал”.

Не исключено поэтому, что упомянутые нами историко-культурологические исследования, объективно выполняющую роль катализатора в процессе интеграции всех этнокультурных сегментов евразийского региона в целостное социально-политическое образование, в случае, если возобладают центробежные тенденции, предстанут перед глазами последующих поколений людей ничем иным, как простыми кирпичами.

К слову, население Большого Турана, в разные исторические периоды было, как правило, билингвами и трилингвами и это обстоятельство не составляло для этнических групп, входящих в его состав сколько-нибудь непреодолимых для взаимопонимания проблем, как не составляет проблемы и поликонфессиональность тюркоязычных народов Евразии.

Наиболее последовательную проработку вопросы межэтнического единства получили у представителей российской школы евразийства, а также - в трудах последнего ее представителя - Л.Н.Гумилева. Однако в советский период эти работы были известны лишь исключительно узкому кругу академических ученых и недоступны для большинства населения страны. Правда, на короткое время, да и то лишь в целях политической конъюнктуры, они были актуализированы Н.Назарбаевым, но так и не востребованы в качестве консолидирующей идеологемы остальными лидерами СНГ. В том числе и политической элитой России.

Значит ли это, что начавшийся центробежный процесс стал необратимым?

Этого варианта развития событий, в ставшей в одночасье “ничейной зоне”, нельзя отрицать. Однако нельзя исключать и того, что огромная биосоциальная масса, проживающих в этом супер-регионе этнически не самоидентифицированных народов (включая и тех, кто называет себя именем прилагательным “русский”), находится сегодня в состоянии временной растерянности перед альтернативой: либо консолидироваться в единую политическую нацию, либо стать объектом финансово-экономических интересов между участниками глобальных рынков, может все же найти в себе силы для межэтнического объединения. Объективные предпосылки и интеллектуальные ресурсы для развития процессов в направлении создания единой политической нации, могущей выстоять перед натиском глобальных рынков, несущих неизбежную этническую унификацию, пока еще далеко не исчерпаны.

Выходит, что выбор исторического пути развития для народов, населяющих евразийский субконтинент, расположен в диапазоне, который можно определить как иллюзия реальности или же, как реальность иллюзии.