Узбекистанские реалии 

   Виталий Пономарев
    Москва

    "Континент", №8(21) 19 апреля-2 мая 2000 г.

Узбекистан - государство с великим будущим". Этот лозунг, повторяющий название одной из работ президента Ислама Каримова, в Узбекистане можно увидеть повсюду: в хокимиатах, на улицах, в школах... В центре Ташкента внимание приезжих привлекает "глобус Узбекистана", на котором контуры страны занимают весь земной шар, - наглядная демонстрация геополитических амбиций Ташкента первых лет независимости. Однако и лозунги о будущем величии, и отливающий желтизной глобус - сегодня не более чем памятники прошлого. Ныне гораздо более реальной перспективой для Узбекистана является исламская революция, последствия которой трудно предсказуемы - как в плане региональной стабильности, так и с точки зрения сохранения территориального единства этого крупнейшего государства Центральной Азии.

Выбор идеологии

В начале 90-х годов Узбекистан выбирал свой путь не между светским государством и теократией, а между авторитаризмом и демократией российско-казахстанского типа. В то время оппозиционные организации насчитывали десятки тысяч членов, имели представительство в парламенте и официальную регистрацию, а издающуюся ныне за границей и запрещенную властями газету "Эрк" можно было открыто купить в уличном киоске

Сил оппозиции, возможно, было недостаточно для победы на выборах, однако вполне хватало, чтобы можно было говорить о реальности политического плюрализма. Показательно, что председатель оппозиционной партии "Эрк" поэт Мухаммад Солих в декабре 1991 года даже выступал соперником Ислама Каримова на президентских выборах - случай беспрецедентный для центральноазиатских государств начала 90-х.

Однако к лету 1992 года Ислам Каримов сделал окончательный выбор в пользу жесткой авторитарной модели. Существуют разные объяснения причин происшедшего. Некоторые связывают это с личными антипатиями Каримова к демократии, другие - с тем, что студенческий бунт в Ташкенте в январе 1992 года и начавшиеся через несколько месяцев гражданские беспорядки в соседнем Таджикистане вызвали у властей опасения по поводу возможности повторения подобного сценария и в Узбекистане. Вероятно, оба эти фактора сыграли свою роль.

Как бы там ни было, местные демократы стали главными "врагами государства". Сотни из них попали в тюрьмы по сфабрикованным обвинениям в хранении наркотиков и патронов, десятки бежали за рубеж, тысячи подверглись различным формам давления и гонений со стороны государственных органов. Отвечая зарубежным критикам, Каримов открыто заявил о непригодности для Узбекистана западной модели демократии, подчеркнув, что у страны есть "свой путь обновления и прогресса".

Одним из ключевых элементов идеологии "особого пути" стала опора на традиционализм, неотделимый в Узбекистане от ислама. В традиционном обществе мечеть - необходимый элемент махалли. Провозглашенный Каримовым курс на укрепление института махаллей имел своим следствием форсированное формирование в стране всеохватывающей исламской инфраструктуры. Быстрый рост числа верующих породил необходимость массового издания исламской литературы и значительного расширения неофициальной сети исламского образования (официальные медресе, способные принять лишь ограниченное число учеников, не могли удовлетворить растущие потребности общества). Тысячи молодых людей стали выезжать за границу для получения религиозного образования...

Изменение баланса между исламской и светской идеологией в узбекском обществе не было бы столь стремительным, если бы одновременно с опорой на традиционные структуры власти не предпринимали сознательные усилия по искоренению демократических ценностей. В стране, где восемь лет назад фактически была отменена свобода слова, печати и ассоциаций, сейчас невозможно представить публикацию в газете серьезной статьи с критикой правительства или даже организацию студенческого дискуссионного политического клуба. Чтобы "чуждая национальному менталитету западная идеология" не проникла из-за рубежа, власти серьезно ограничили возможность получения гражданами зарубежных периодических изданий, а книги гуманитарного профиля, изданные в Москве или в Алматы, вообще недоступны для местного читателя.

В условиях искусственно созданного идеологического вакуума, который руководство страны попыталось заполнить канонизированными и потому лишенными живого содержания политическими лозунгами, ислам, по сути, был единственным элементом идеологической сферы, который не подвергался жесткой регламентации со стороны правительства. Это, безусловно, притягивало склонную к духовным исканиям молодежь. Уже в середине 90-х годов студенты ташкентских вузов, являвшихся в горбачевское время оплотом демократической оппозиции, в перерывах между лекциями увлеченно обсуждали шариатские нормы и делились впечатлениями от прочитанных религиозных брошюр.

Бывшие активисты светской оппозиции рассказывают, что исламские издания до недавнего времени свободно выдавали в узбекских тюремных библиотеках, и некоторые диссиденты после отсидки вышли на свободу убежденными мусульманами.

По наблюдениям автора, примерно к 1996 году растущая исламизация привела к качественным изменениям в общественной идеологии. Судебные приговоры последних лет дают массу примеров того, как ранее не проявлявшие интереса к вопросам веры выпускники даже московских технических вузов по возвращении в Узбекистан менее чем через год становились активными членами мусульманских общин, садились за изучение Корана и Хадисов и позднее задерживались за распространение листовок, призывающих к созданию исламского государства. Особенно заметен рост исламского радикализма в молодежной среде...

Влияние ислама в современном Узбекистане не надо переоценивать, но нельзя и недооценивать. Мало кто из зарубежных экспертов сомневается в том, что исламская альтернатива во многих регионах Узбекистана ныне является гораздо более реальной, чем демократическая альтернатива начала 90-х годов.

Радикализм имеет социальные корни

При чтении многочисленных статей в российских, казахстанских или киргизских СМИ, посвященных проблеме "исламского экстремизма в Центральной Азии", может создаться впечатление, что религиозно-политический радикализм - явление, привнесенное в регион извне и не имеющее серьезной внутренней основы. Между тем местные наблюдатели в неофициальных беседах отмечают, что рост исламского радикализма в Узбекистане стимулируется главным образом внутренними факторами: не только политико-идеологическими, но и социально-экономическими.

На последних следует остановиться особо.

Официальная статистика извещает о впечатляющих успехах экономического роста, однако даже кратковременная поездка в Узбекистан заставляет усомниться в реальности публикуемых цифр.

В Самарканде, втором по величине городе страны, по свидетельству местного чиновника, просившего не называть его имени, производственный потенциал созданных в советское время крупных предприятий используется лишь на 10-15%. Рабочие строительной индустрии не получают зарплату по 8-9 месяцев. Намного хуже положение в сельском хозяйстве. В кризисном состоянии находятся и образованные в последние годы совместные предприятия, которым власти в прошлом году серьезно ограничили возможность конвертации прибыли в валюту. Сходная ситуация наблюдается и в других регионах. Фактически с лета 1999 года началось бегство из страны иностранного капитала, тщательно замалчиваемое официальными СМИ.

Сейчас очевидно, что правительство не смогло найти решения стоящих перед страной социальных проблем. Официально безработица составляет менее 2% населения, однако в действительности ситуация на порядок хуже. Многие просто не регистрируются на бирже труда, поскольку на официальную зарплату, колеблющуюся в диапазоне от 2 до 9 долларов (на конец 1999 года), невозможно прокормить семью. Устроиться на работу с окладом в 15 долларов в месяц для большинства моих собеседников казалось почти недостижимой мечтой. Даже относительно бедные районы Южного Кыргызстана выглядят на этом фоне "островами благополучия".

За последние три года жизненный уровень населения катастрофически снизился, как следствие сотни тысяч граждан вынуждены были эмигрировать или временно выезжать на заработки за рубеж. Узбекские бизнесмены также говорят, что работать в соседних странах им проще, чем на родине, где вымогательство со стороны властных структур во многих случаях не ограничивается приемлемыми для делового человека рамками. Специалисты прогнозируют, что введение в этой ситуации визового режима со странами СНГ приведет к дальнейшему росту социальной напряженности внутри страны.

По наблюдениям автора, население Узбекистана испытывает возрастающий пессимизм по поводу возможностей правительства осуществить в обозримой перспективе позитивные изменения. Ситуация усугубляется тотальной коррупцией чиновников, массовыми нарушениями законности со стороны правоохранительных органов и откровенной ложью о мнимом "общественном благополучии", декларируемой на уровне первых лиц государства.

Симптоматично, что во время призыва по контракту в узбекскую армию в дни баткентских событий многие бывшие офицеры и спецназовцы пытались найти благовидные предлоги для отказа от службы. Один из "отказников" так объяснил мотивы своего поступка: "Неужели я буду защищать этот режим?" Русский поденщик, работавший во дворе моего ташкентского знакомого, в ходе беседы восклицает: "Надоела такая жизнь. Может быть, при "ваххабитах" станет лучше?" Таким образом, даже немусульмане начинают рассуждать о возможности прихода к власти исламских сил.

В условиях очевидного банкротства правительственной социально-экономической политики и резкого обострения социальных противоречий отсутствие на политической сцене Узбекистана серьезных сил, олицетворяющих светскую альтернативу нынешнему курсу правительства, безусловно, способствует распространению среди заметной части населения представления об исламской альтернативе как единственно возможном пути дальнейшего развития.

Насилие рождает насилие

С первых лет независимости узбекские власти рассматривали насилие в качестве естественного инструмента политической борьбы. Печальную славу Узбекистану снискали не только пытки арестованных диссидентов и санкционированная руководством страны массовая фабрикация уголовных дел, но и такие формы воздействия на неугодных, как нападения со стороны "неизвестных лиц", использование в качестве заложников родственников оппозиционеров и даже граничащее с уголовщиной похищение людей (как внутри страны, так и за рубежом).

Первоначально занятый борьбой со светскими диссидентами официальный Ташкент санкционировал лишь весьма ограниченные по масштабам репрессии против мусульман. Весной 1992 года были запрещены исламские уличные дружины типа наманганской организации "Адолат" (насчитывавшей более 12 000 членов), а их руководители, не успевшие бежать в Таджикистан, арестованы. Через несколько месяцев настала очередь зарождающейся Исламской партии. Следующим объектом "атаки" правоохранительных органов стали критически настроенные к правительству общины так называемых "ваххабитов", имевшие влияние в основном в городах Ферганской долины (вопрос о сомнительной корректности использования термина "ваххабиты" применительно к Узбекистану мы выносим за рамки статьи). Из-за того, что в проповедях оппозиционных имамов затрагивались острые социальные вопросы, на пятничный намаз в их мечети собирались десятки тысяч человек, включая и активистов светской оппозиции.

Чтобы пресечь распространение "ваххабитской" идеологии, власти закрыли оппозиционные мечети и арестовали или вынудили к бегству несколько десятков их активистов. Наиболее влиятельный имам андижанской мечети "Джами" Абдуваликори - фигура даже не регионального, а международного уровня - в августе 1995 года он был похищен в Ташкенте "неизвестными лицами" при посадке на московский авиарейс и, вероятно, уничтожен (автору этой статьи довелось разговаривать с Абдували-кори в Андижане за три дня до его исчезновения).

Подверглось чистке и духовное управление мусульман, на ключевые должности в котором назначались лояльные властям и связанные с СНБ улама, сделавшие карьеру в аппарате муфтиата в советское время.

Фактически с 1992 по 1997 год негласно проводилась политика устранения из общественной жизни всех исламских лидеров, проявлявших хоть какое-то стремление к независимости от властей.

Узбекские власти нередко утверждают, что путем ограниченных репрессий они предотвратили возможность повторения в стране "таджикского сценария". Не исключено, однако, что в ближайшие 2-3 года мы увидим в Узбекистане реализацию сценария гораздо более трагического и кровавого.

Думаю, правы эксперты, полагающие, что репрессии против видных лидеров мусульман были серьезной ошибкой со стороны властей. Устранив влиятельных духовных лиц, не склонных к излишней политизации и способных контролировать поведение больших масс верующих, власти оказались перед лицом многотысячной уммы, лишенной явных лидеров, не испытывающей иллюзий относительно отношения к себе со стороны руководителей государства и озлобленной непрекращающимися массовыми арестами последних лет. Как показали баткентские события, марионеточные улама из официального муфтиата едва ли смогут оказать влияние на верующих в случае возникновения кризиса

Очевидно, осознав наконец всю опасность сложившейся ситуации, Каримов в прошлом году стал публично декларировать свою приверженность исламу, открыл субсидируемый правительством исламский университет и даже недавно добился возвращения в страну (после продолжительных уговоров) бывшего муфтия Мухаммада-Содика Мухаммада-Юсуфа, изгнанного в 1993 году за рубеж за тесную связь с лидером таджикских мусульман Тураджон-зодой.

Эти шаги, однако, осуществлялись на фоне новых репрессий против мусульман, которые с конца 1997 года приняли массовый характер и по масштабам стали сопоставимы со сталинскими чистками 30-х годов. Власти в очередной раз попытались путем насилия стабилизировать ситуацию, но их действия, как отмечают местные наблюдатели, стали приводить к противоположным результатам.

Насилие, как известно, рождает ответное насилие. Когда имам мечети из Намангана Абдували Юлдашев в марте 1997 года застрелил двух милиционеров, пытавшихся арестовать его под надуманным предлогом, он мгновенно превратился для многих наманганцев в народного героя. О происшедшем нередко рассказывали как о случае, достойном подражания. Все это было очень симптоматично, и стоит лишь удивляться тому, что исламские повстанцы в Баткенте появились лишь в 1999 году, а не двумя годами раньше.

Новые аресты вызывают в последние месяцы не страх, а лишь растущую ненависть к государственным институтам. "Наши дети завтра вырастут и станут мстителями и врагами тем, кто заставил нас страдать", - пишет в открытом письме мать 16-летнего Оятулло Усманова, приговоренного в марте 2000 года к 6 годам лишения свободы за антигосударственную деятельность. Если в середине 90-х верующие на скамье подсудимых обычно говорили о своей невиновности и лояльности президенту, то теперь картина иная: обвиняемые открыто критикуют режим куфра (неверных), а родственники после вынесения приговора иногда открыто скандируют: "Смерть президенту! Аллах Акбар!".

Об отношении к происходящему узбекского общества свидетельствует и то, что подконтрольные властям махаллинские комитеты нередко выдают положительные характеристики на лиц, обвиняемых правоохранительными органами в совершении тяжких государственных преступлений.

Чем закончится нынешний этап противостояния властей и исламских радикалов в Узбекистане, сказать трудно. Однако, по мнению многих экспертов, уже в ближайшие годы вполне реальной перспективой для этой страны может стать начало гражданской войны, сопровождаемой радикальными изменениями политического плана.

(Продолжение следует)