Сергей ДУВАНОВ

Откровенно говоря, я не хотел касаться вопросов чести и достоинства президента. Но так случилось, что президент сам обратился к этой теме: его “ягнята” инициировали судебное преследование по статье “Молчание ягнят”.

Я допускаю, что сказанное в этой статье ему было неприятно читать. Но автор и не преследовал цели доставить ему удовольствие. По большому счету, целью этой статьи было показать ничтожность и никчемность прокуратуры, КНБ, парламента и в целом государственной системы, неспособной адекватно реагировать на серьезные проблемы высшего руководства страны.

Но, “ягнята” (а может и сам президент) усмотрели в ней посягательство на его честь и достоинство. Что ж, видит бог, я этого не хотел, но придется коснуться и этого весьма щепетильного вопроса – честь и достоинство президента.

Скажите, много ли нужно иметь достоинства, чтобы продлять свой срок президентства через референдум, зная, что с точки зрения отсутствия конкурентов референдум - это игра в одни ворота?

Какую же нужно иметь честь, чтобы на президентских выборах испугаться честной дуэли с экс-премьером и соревноваться с заведомо не проходными конкурентами? Разве по-мужски прятаться за юбку Балиевой и прокурорскую мантию Хитрина?

А насколько честно назначать своих ближайших родственников на ответственные посты в государстве и экономике, по сути, растворив государственность в семейственности?

О каком достоинстве можно говорить, если президент публично заявляет, что у него нет никаких счетов за рубежом, а в швейцарских банках обнаруживаются миллионы долларов на счетах принадлежащих ему фирм?

А насколько порядочно то, что президент, минуя бюджет, в обход парламента, перечисляет 1 млрд. долларов на секретный счет?

А в это время в стране десятками закрывают неугодные властям СМИ, преследуют оппозицию, нарушают элементарные права людей. А тот, кто призван быть гарантам Конституции – не замечает этого. Достойно ли это гаранта Конституции?

И это все на фоне его постоянных выступлений с высоких трибун о демократии, о строительстве правового государства, о свободе слова, об усилении борьбы с коррупцией.

В Конституции черным по белому записано, что цензура запрещается, но при этом в открытую блокируются оппозиционные сайты, а президент делает вид, что ничего не происходит. Извините, но совершается преступление – нарушается Основной закон страны. Почему молчит гарант Конституции? Это тоже вопрос чести и достоинства или соответствия занимаемой должности?

И при этом чем больше разговоров о демократии, чем больше обещаний зарубежным партнерам соответствовать международным нормам, тем жестче преследование оппозиции, тем меньше независимых СМИ, тем более всеобъемлюща коррупция.

А ведь это не только вопрос выполнения своих президентских обязанностей, но и вопрос чести и порядочности. Так о чем мы говорим? О чести? О достоинстве? Или о возможности их оскорбления?

А может о правде, которая неприятна, потому что колет глаза?

Заметьте, я не сказал ничего оскорбительного. Я просто задавал вопросы. Но парадокс в том, что на мои вопросы большинство читателей знает ответы. И вот эти-то ответы и неприятны (а кому-то, возможно, и оскорбительны).

Оставим в стороне (пока) вопрос о том, насколько эти ответы соответствуют действительности. Важно, что люди так считают и что власть в лице прокуратуры, судов, КНБ, послушной прессы не может их переубедить.

В этом случае, если президент считает, что все выше сказанное абсолютно не соответствует действительности, он должен разбираться с “ягнятами”, с их профессиональной пригодностью (неужели трудно доказать, что никаких счетов не существует, а преследований оппозиции нет).

С другой стороны, если президент понимает, что заданные вопросы по существу, то он должен разобраться с самим собой. А, разобравшись, дать исчерпывающие ответы гражданам.

В любом случае, причем здесь журналисты, которые пишут об этом и высказывают свои мнения?

Не журналисты открывали счета за границей, проводили нечестные выборы, развели семейственность в государстве и позволили коррупции стать основой деятельности государственного аппарата. Они только пишут об этом. Так почему разбираются не с теми, кто все это делает, а с теми, кто об этом говорит? Еще один вопрос, на который также известен ответ.

Всякая политическая система, в которой отсутствует реальное разделение властей, где нет контроля со стороны общества, где вся полнота власти сосредоточена в одних руках – неизбежно порождает условия для принятия волюнтаристских решений, для казнокрадства и расцвета коррупции, кумовства и семейственности.

Отсюда неизбежно возникает потребность в подавлении критики и инакомыслия. В таких обществах, как правило, чиновники воруют, а наказывают пишущих об этом журналистов. Вся государственная система построена по принципу “молчащих ягнят”. Для всех чиновников это нравственный императив: молчать самому и не позволять говорить другим.

Вообще, говоря о возможности оскорбления чести и достоинства президента, мы неизбежно попадаем в сферу нравственных категорий. Как известно, в этой сфере все очень относительно и во многом зависит от точки отсчета.

Скажем, назвать публично подлецом человека, совершившего подлость – это хорошо или плохо? А смолчать, когда на твоих глазах творится политическое бесстыдство – это разве не подло?

Ложь – это всегда подло, но сказать правду, пускай неприятную и способную обидеть – в этом нет ничего недостойного.

Вообще я придерживаюсь точки зрения, что честь и достоинство любого человека трудно оскорбить, если он сам не дает для этого повода.

Вспомним, например, Андрея Дмитриевича Сахарова. Какие только обвинения не выдвигали против него, какие только ярлыки не навешивали, но ничего с его честью и достоинством не случилось. И, что характерно, он ни на кого не подавал в суд. Необходимости не было. Потому что все и так знали, что с честью и достоинством у него все в порядке.

Если честь и достоинство есть, то посягнуть на них трудно, а уж если нет, то естественно, любой косой взгляд выглядит как оскорбление.

Говорят: “Береги платье снову, а честь смолоду”. И это правильно.

Поэтому иногда, прежде чем кричать: “Обидели мальчика!”, следует спросить: “А был ли мальчик?”