О Европе как геополитическом рычаге
и российских играх в идентичность
По поводу доклада
Этьенна Балибара и "лево-консервативной"
пашни
Руслан Хестанов
Вы ищете найти знамя, я ищу потерять
его.
А.И.Герцен
Чтение первой части доклада
Этьенна Балибара ,
известного ветерана французской политической
мысли, вызвало у меня некоторое разочарование. Но
я поторопился. Оказалось, доклад имел свою
нарративную интригу. Вначале казалось, что
Балибар ввязывается в трансатлантическую
дискуссию о США как мировой Империи с тем, чтобы
присоединиться к хору левых и либеральных
"голосов", взывающих к Европе как
единственному геополитическому субъекту,
способному противопоставить
имперской и эгоистической силе - политику права и
справедливости. Но, солидаризуясь с их пафосом,
Балибар все же избежал соблазна дать свое
европейское "добро" на лестные призывы из-за
океана превратить Европу в геополитический
рычаг, способный перевернуть имперскую мировую
систему. Он фактически отказался принять ту
политическую игру, к которой его призывали
соратники, попавшиеся на наживку
неоконсервативных американских идеологов.
Прежде всего имеется в виду нашумевший тезис Роберта Кагана о том, что Европа и Америка
принадлежат двум разным культурам и не имеют
общих ценностей, что Европа воплощает декаданс,
слабость и нравственную безответственность,
тогда как США обладает здоровым моральным
чувством, волей к действию и победе.
Балибар вполне мог принять эту игру в
идентичность, но он выбрал иную полемическую
площадку, чем, на мой взгляд, проявил хорошую
политическую интуицию и аналитическую мудрость.
Дело не только в том, что в противном случае он
стал бы говорить просто от имени, так сказать,
другой имперской инстанции в лице Европы. Он
хорошо понял, что на этом пути можно легко
потерять выгодную для наблюдения, суждения и
критики высоту "независимого
интеллектуала", утратить чувство дистанции по
отношению к власти, то есть неизбежно
отождествить себя с государственным (или
надгосударственным европейским) истеблишментом.
Левые и либеральные братья Балибара, напуганные
фундаментализмом, милитаристской
прозорливостью и нравственной мощью одинокой
сверхдержавы, вдруг заговорили на ее же языке
геополитики, но как бы от имени своего пращура,
Европы: другой, мифической, светлой,
обнадеживающей геополитической силы. Страх
вывел их из мира микрополитики феминизма,
сексуальных меньшинств и мультикультурализма.
Они вступили в мир большой политики и освоили
язык, требующий глобального размаха, - язык
культурной идентичности и доброго европейского
патриотизма. В такой трансформации я вижу не
только признаки боязни, но и симптом, тревожную
примету времени. Исторический фон меняется, но
фигуры мысли и инстинктивные реакции остаются
прежними - напуганные интеллектуалы ищут рычаг,
мощную политическую альтернативу империи, но
находят ее просто в ближайшем геополитическом
сопернике. "Страх и трепет" породил у них
иллюзию, что этим рычагом они смогут
воспользоваться и что он способен сдвинуть
глобальные преобразования в нужном (или
желательном) направлении для
либерально-демократического сознания.
На нашей российской почве имперский
проект глобализации под американским флагом дал
другие побеги. Для нашего восприятия Европа
остается все еще далеким континентом, поэтому на
эгоизм сверхдержавы и наших местных
"злокачественных элит" наш мозг отвечает
выделением секрета вроде "Острова
Россия" Вадима Цымбурского и манифестов "лево-консервативной
оппозиции". Имперский
характер глобализации связал
лево-консервативных российских патриотов с
леволиберальными американцами одним и тем же
этическим рефлексом и пафосом. Данный рефлекс
исторически уместен и вполне естественен. Своим
генезисом, и там, и здесь, и во все времена он
обязан интеллектуалам, которые потеряли
аналитическую сдержанность, чувство истории и
дистанции. Интеллектуальная несдержанность
сказывается, прежде всего, в морализации там, где
она неуместна, где морали по определению быть не
может, а именно - в апелляции к государственной
машине под флагом культурной идентичности как к
моральному субъекту. Иллюзорное смешение
национальной идентичности с государством,
которое в принципе не может быть субъектом
морали, уподобляет пахарей нашей российской
черноземной пашни западным интеллектуалам.
Как западным, так и отечественным
мыслителям обозначенного толка, кроме
этического пафоса, в одинаковой мере свойственна
склонность к тому, что я бы назвал
"гуманитаристикой" - стремление к
аналитическому оперированию на уровне
идеологической поверхности, вне специального
знания, которым владеет бюрократия и бухгалтеры.
Михаил Ремизов вполне справедливо указал на близость левых консерваторов к
социал-демократам, но они гораздо ближе друг ко
другу, чем ему кажется. Социал-демократы в эпохи
критические неизменно отказывались от
нейтральной и пацифистской риторики
интернационализма в пользу риторики
патриотической - "этического сознания",
"служилого государства" - и тем самым
активно участвовали в политической игре в
идентичность. Такое игровое поле дает много
место импровизации. Протестный характер
нравственного пафоса, неясность и смутность слов
вроде "нации", "культуры" и
"идентичности" – все это весьма
благоприятствует идеологическим смещениям и
скрещиваниям. Однако столь же неопределенны и
риски - те, кто запускают призрак идентичности,
далеко не всегда умеют им управлять, особенно
после того, как создадут собственными руками
"пространство заключения", - на этом этапе у
гуманитариев обычно перехватывают инициативу
люди более сведущие в
политических, хозяйственных техниках и в
демографическом менеджменте.
На тревожный факт, что идея
идентичности становится одной из самых
популярных как в Европе, так и за ее пределами,
указывает в своей книге "Америка, Европа,
война" (2003) Этьенн Балибар. Опубликованный в РЖ доклад
Балибара может дать
представление об основных идеях этой книги. В
Европе за идеей идентичности стоит
представление о необходимости ускорения
процессов европейского строительства и
интеграции. Европа должна превратиться в
сверхгосударство, которое могло бы выступать на
международной арене как единый политический
организм (как дипломатически, так и в военной
области). По сути дела, континентальное здание
отстраивается по модели национального
государства, а это требует предварительного
"изобретения" европейской идентичности.
"Крепкий" стержень идентичности европейцы
ищут в благородном слове "культура", которое
употребляется, как всегда в подобных случаях,
идеологически бессодержательно, но в силу своей
интуитивной понятности оно может стать
популярным и доступным. Правда, говорит Балибар,
возникает конкретный вопрос: каким образом
начертать на карте границы того самого неясного
и смутного, что называют "европейской
культурой"? На идеологической пашне такой
политики идентичности как у европейцев, так и у
российских "стражей национальных миров", большой простор для игр в Realpolitik.
Хабермас и Деррида со своим
евро-патриотическим резоном (1) утверждают, что
манифестации против войны в Ираке дали толчок к
появлению европейской идентичности. Но
антивоенные настроения и сопротивление
американскому гегемонизму, как отмечает Балибар,
характерны не только для Европы. Постройка
европейского Архипелага или российского Острова
на фундаменте политики идентичности непременно
предполагает - вспомним Войновича - воссоздание
"кольца враждебности", проведение жесткой
границы, отделяющей европейцев или россиян от "других". То есть
актуализация вопроса об идентичности как в
России, так и в Европе, приведет к необходимости
решения вопроса политического - где, собственно,
провести границу, по каким пространствам и живым
человеческим телам и душам. Ведь надо будет
провести четкую "границу чуждости" со
своими соседями и обосновать эту чуждость. Кроме
того, это приведет к созданию внутренней границы
между национальными большинствами и
меньшинствами или между иммигрантами и
аутентичными европейцами, границу между
европейцами "ядра" и "периферии",
которая уже явно наметилась. Политика
идентичности, таким образом, может привести к
большим и непредвиденным потрясениям, к
региональной и глобальной дестабилизации.
Прежде чем на все это решиться, прежде чем
браться за коллективное творчество европейской
мифологемы или русской сказки о государстве
заботы и нравственности, следует пораскинуть
мозгами о том, что желательно и что возможно.
Насколько реалистично создание
искусственных замкнутых геополитических
пространств и лишение массы людей мобильности?
Очень может быть, что такой вопрос скоро будет
диктоваться уже не абстрактно-теоретическим
любопытством. Политика идентичности и
цивилизационных конфликтов - что-то вроде джина,
выпущенного из бутылки, вместо непутевой
глобализации американского проекта приведет к
глобализации палестино-израильского конфликта.
Мне кажется, что глобальное недовольство
следовало бы канализировать по другому руслу.
Уже в том фундаментальном факте, что у европейцев
и россиян, китайцев и бразильцев оно порождает
структурно схожие идеологемы, заложена
возможность альтернативной политики
"культурной и экономической кооперации",
как называет ее Балибар: "Либо следует
изобрести границы и сакрализировать их, либо
изобрести политику, для которой открытость была
бы фундаментальным измерением". И то, и другое
возможно. Трудно угадать, какие двери откроются...
К сожалению, конфликты неизбежны ввиду
неснимаемости антропологических различий, но
запущенная ныне фронтальная война с терроризмом
опасна именно потому, что энергии конфронтации
группируются вокруг одного единственного поля
напряженности - культурной идентичности, которая
может стать универсальным оправданием для всех
сторон конфликта. Государство не самая удобная и
лучшая упаковка для защиты желающих и страдающих
человеческих тел. По крайней мере, опасно, если
оно превратится в единственную оставшуюся
упаковку.
Примечания:
(1) Nach dem Krieg: Die Wiedergeburt Europas / Von Jacques Derrida und
Jurgen Habermas. Frankfurter Algemeine, 31-05-2003.
“Русский
журнал”, 29 сентября 2003 г.
http://www.russ.ru/politics/20030929-hestanov.html |
