Андрей СВИРИДОВ

Сокращенный вариант доклада Андрея Свиридова на круглом столе, проведенном 26 февраля 2003 г. дискуссионным клубом "Гражданский совет" совместно с Казахстанским международным фондом защиты политических заключенных и общественным фондом "Журналисты в беде".

Какой процесс считать политическим?

Здесь нам стоило бы попытаться выяснить, какой судебный процесс следует считать политическим, а также кого следует считать политическим осужденным и политзаключенным. Как известно, действующий Уголовный кодекс не содержит таких понятий или же статей о политических преступлениях. Правда, в том же УК РК есть раздел "Государственные преступления". Вопрос в том, все ли правонарушения, предусмотренные в этом разделе кодекса, можно ли считать политическими?

Допустим, статья 318, карающая за словесное оскорбление президента Республики Казахстан, и две соседних статьи, карающих за аналогичные оскорбления депутата и государственного служащего – это ведь явные политические статьи! Особенно статья об оскорблении президента, ужасно похожая на древнеримское "оскорбление величества" (в булгаковском варианте Евангелия Иешуа Га-Ноцри осудили и распяли не за теологические разногласия с Синедрионом, а именно за неосторожный отзыв о власти цезарей), а также на сталинский "языческий" (автор "Архипелага ГУЛАГ" называет его "общедоступным") пункт 10 статьи 58. Все процессы по этой статье безусловно являются, должны считаться и считаются, сугубо политическими процессами.

Твердо выступая, как и положено правозащитникам, особенно в области СМИ, за исключение из Уголовного кодекса этой и подобных (анти-) правовых норм, отметим и наличие в ней одной чрезвычайно важной оговорки, содержащейся в примечании, согласно которому критика проводимой президентом РК политики не влечет за собой ответственности по статье об оскорблении президента. Юридически такого рода оговорка – уже большой прогресс по сравнению со временами цезаря Тиберия и генсека Иосифа.

Разумеется, круг политических статей УК и, соответственно, политических судебных процессов ни в коей мере не исчерпывается несколькими статьями из раздела государственных преступлений. Власть сама все время заботится о политизации уголовщины и о криминализации политики. Например, мы можем теперь сказать (и говорим: во всяком случае, эту остроту я слышал от нескольких человек в толпе у здания Карасайского райсуда 28 января), что у нас теперь политическими стали такие статьи УК, как "превышение служебных полномочий" и "изнасилование несовершеннолетней". Об этом приходится говорить после лета 2001-го (заочный суд над Акежаном Кажегельдиным), тем более после лета 2002-го (суды над Мухтаром Аблязовым и Галымжаном Жакияновым), и уж конечно, после зимы 2003 года (суд над Сергеем Дувановым).

Получается, что дело вовсе не в юридическом или лексическом наполнении той или иной статьи Уголовного кодекса, а в том, кого именно по ней привлекли и осудили.

Влияние политпроцессов на имидж государства

По-видимому, что-то подобное лежит в самой психологии власти: тот, у кого в данный момент власть, считает себя априори во всем правым, он преисполнен своей миссией, власть для него сакральна. Это очень характерно для традиционных обществ, и для авторитарной и тоталитарной систем, в отличие от демократической системы, где государство – не "Верховный жрец", а просто "ночной сторож". А раз власть сакральна, то и всякий, кто хоть в чем-то против – еретик-святотатец, преступник-уголовник или опасный сумасшедший. Последнее – основа основ печальной памяти карательной психиатрии; во втором томе эпопеи Владимира Войновича о солдате Чонкине выведен такой персонаж – чекист Федот Федотович Фигурин, который еще в конце 30-х годов якобы "в нескольких словах сформулировал краеугольный принцип целого направления в психиатрической науке: СОВЕТСКАЯ ВЛАСТЬ НАСТОЛЬКО ОБЪЕКТИВНО ХОРОША, ЧТО КАЖДЫЙ, КОМУ ОНА НЕ НРАВИТСЯ ПОЛНОСТЬЮ ИЛИ ЧАСТИЧНО, ЯВЛЯЕТСЯ СУМАСШЕДШИМ".

К счастью, это направление у нас в Казахстане уже (или, не дай Бог, еще) не актуально. Не актуально и такое направление политически пристрастной юриспруденции, как обвинение политических же оппонентов правящего режима в "мятеже", "заговоре с целью захвата власти" и др. атрибутах прошлых эпох.

В этой связи вырисовывается конфликт между низменно-сиюминутным интересом власти, режима (задавить одних оппонентов, запугать других) и подлинно-долговременным интересом государства, страны (иметь хороший имидж, добиться уважения в стране и за ее пределами).

Ну, не парадокс ли: выходит, что режим, власть, преследуя и сажая Дуванова, работают против интересов государства, страны. В то время как оппозиция, правозащита и независимая пресса, защищая Дуванова, действуют во имя интересов страны, государства, народа. И за это их же все время обвиняют в антипатриотизме.

Политпроцессы: история безнаказанности

И еще один вопрос, также сразу и практический, и теоретический, а где-то также и исторический. Не усматривается ли некоей причинноследственной связи между политическими преследованиями сегодняшнего дня и прошлых, советских, времен?

Не это ли порождает ощущение безнаказанности у организаторов тогдашних и нынешних политических репрессий?..

Политпроцессам – политическое реагирование

Наш последний тезис будет о том, что политический судебный процесс требует не только юридического, но и чисто политического реагирования со стороны защиты подсудимого политзэка.

Чего стоит хотя бы амбивалентный срок, вообще не предусмотренный соответствующей статьей УК! Теперь защита осужденного требует его отменить, поскольку осужденный вообще невиновен, а адвокаты обвинения и прокуратура требуют удвоить, поскольку де мало дали. Здесь уместно вспомнить анекдот из эпохи сталинского ГУЛАГа. Диалог в лагере:

– За что сидишь?

– Да ни за что.

– А сколько тебе дали?

– Двадцать пять.

– Врешь, ни за что у нас десять дают!

У нас же в роли сталинского "червонца" как альтернативы сталинскому же "четвертаку" фигурирует срок в три с половиной года. Срок "детский" по понятиям ГУЛАГа 30-х – 50-х годов и "мизерный" по понятиям потерявших остатки всякой совести обвинителей Дуванова, но все равно чудовищный, поскольку осужден человек, во-первых, невиновный, а во-вторых, политический, то есть осужденный совсем не за то, о чем написано в приговоре.